Хороший критик — смирный критик23 ноября 2011

Марина Давыдова

Впервыйе опубликовано

11.07.2008 на Openspace.ru




Одно из самых распространенных отечественных заблуждений: нынешняя театральная критика стала слишком острой, наглой, временами прямо-таки хамской. То ли дело критика прежних лет. Вот тогда были мыслители, а не щелкоперы. Они пытались вникнуть в замысел художника, они вели с ним уважительный разговор, они помогали ему понять самого себя. Для них искусство (и художник) было свято, для нынешних — ничего святого нет.

Начнем с того, что справедливость этих ламентаций не выдерживает испытания историей. Что значит «прежних лет»? Каких прежних?

Любой человек, давший себе труд заглянуть в библиотеку, обнаружит ворох отрицательных рецензий на спектакли Мейерхольда, Крэга, Таирова. И до 1917 года ругали, и даже до 1913. И не малоприметные глупцы, а золотые перья своего времени. Один из самых талантливых критиков рубежа веков Александр Кугель вообще не признавал профессию режиссера. Он отстаивал самоценность актерского творчества, бесстыдно попираемого режиссерским диктатом. Доставалось всем подряд — от Станиславского до Евреинова. Разумеется, критика никогда не состояла из сплошных разгромов и погромов, но жаркие споры и страстные обличения всегда были ее составной частью. И объектами этих споров часто становились художники первого ряда.

Рядом с тогдашней критикой нынешняя российская кажется не острой, а, напротив, беззубой, безыдейной и совершенно самоуспокоенной.

Но такой она кажется и по сравнению со многими образцами современной западной театральной журналистики. Не так давно в связи с юбилеем Эдварда Олби я наткнулась на статью в «Нью-Йорк таймс» Фрэнка Ричи. Один из ведущих публицистов Америки на чем свет стоит костерил инсценировку «Лолиты», которую Олби сделал в самом начале 80-х. Олби, замечу, был к тому моменту живым классиком и лауреатом разных премий. Его былые заслуги, однако, мало что значили для рецензента. Он оценивал не совокупность заслуг, а конкретное произведение, и выносил ему суровый приговор.

Этих суровых приговоров не в состоянии избежать ни один корифей тамошней сцены. Будь ты хоть Лоуренс Оливье, ты не застрахован от разноса в прессе. У нас «совокупность заслуг» дает художнику индульгенцию. Сложно представить себе в 80-е, 90-е или нынешние годы разгром какого-нибудь позднего произведения куда менее талантливого, чем Олби, Виктора Розова. Разгром, выполненный с той же степенью откровенности, с какой громит выдающегося драматурга Ричи. Ни один из приличных людей в нашем отечестве на такое не осмелился бы. У нас вообще не принято, даже постыдно ругать великих.

Когда же случилась метаморфоза, превратившая русского критика из строгого судьи (не всегда Виссариона, но почти всегда неистового) в заклятого друга талантливых и прогрессивных художников? Она случилась относительно недавно и была порождена советским зазеркальем в его более или менее вегетарианском оттепельном (а потом и застойном) изводе — теми временами, когда свободомыслие начало давать свои первые робкие всходы. Именно тогда происходит деление на официозных художников и поддерживающих их законопослушных критиков и художников прогрессивных и, соответственно, поддерживающих их критиков-прогрессистов. Тогда же в «прогрессивной» среде возникает неписаное, никем четко не сформулированное, но железное правило: своих трогать нельзя, это льет воду на мельницу неправедной власти. Критик приучает себя писать не то, что он думает и чувствует на самом деле, а то, что идеологически правильно написать в данный момент, чтобы не навредить талантливому постановщику. Отдельные отклонения от этого правила (отрицательная рецензия Анатолия Смелянского на спектакль Анатолия Эфроса «Дорога») вызывают недоумение, граничащее с гневом. Если тебе не понравился спектакль гонимого режиссера, молчи или пиши неправду. Оттепельный и застойный официоз был так бездарен, что имена законопослушных критиков забылись скоро. Имена прогрессивных критиков вошли в историю. Они сами стали классиками. На их трудах взросли новые поколения. А «зазеркальная» ситуация, в которой те существовали, невольно стала восприниматься как норма. Ее бессознательно перенесли на нынешние времена, когда художники давно уже не подвергаются никаким гонениям, а многие и вовсе катаются, как сыр в масле.

В результате мы оказались в удивительной ситуации. С одной стороны, идеологические споры, деления на литературные лагеря (как это было в XIX веке) ушли в историю. С другой — пришедший на место критика-идеолога критик-эксперт, не водящий, как правило, знакомства с художником, а беспристрастно оценивающий произведение (именно такой тип победил на Западе), для нас тоже нехарактерен. Жесткого кастового деления на «производителей искусства» и экспертов у нас нет. Для России по-прежнему актуальна формула «хороший критик — лучший друг хорошего художника», и до сих пор характерно близкое личное знакомство критиков с практиками, а также неизбежная коррупция этим «знакомством». На Западе критик пишет для читателя (то есть для потребителя), у нас по инерции для самого художника, с которым нехорошо ссориться, потому что он талантливый. Вызревание в недрах критического цеха небольшой горстки пытающихся быть независимыми экспертов до сих пор воспринимается представителями старшего поколения как попрание всех этических норм. Между тем это скорее попытка как-то вырваться из советского «зазеркалья», в котором значительная часть критического цеха до сих пор пребывает.


Другие статьи из этого раздела
  • Павел Руднев: Харьковский феномен

    В меньших масштабах, но харьковский феномен повторяет ситуацию театральной Москвы, где открытые площадки совершили целую революцию, разрушив монополию репертуарных театров на публичные зрелища. У молодых художников появились места, куда можно принести свою идею, реализоваться, быть услышанным, раскрепостилась и гастрольно-фестивальная практика. С появлением открытых площадок (то есть театров без трупп и стабильного репертуара, управляемых командой менеджеров) репертуарный театр начинает чувствовать себя в тисках конкуренции
  • Борітеся – поборете…

    Как Шевченко поздравляли с юбилеем
  • Александр Друганов: «Гамлет». Часть ІІ

    Если бы Дима Богомазов предложил мне другую пьесу, я, возможно, отказался бы, но «Гамлет» — это святое. Посвятив сценографии пятнадцать лет, сегодня я стараюсь заниматься театром все меньше и меньше, потому что на это уходит слишком много времени, а для меня важнее живопись. Слава богу, я успел сделать две выставки: «Марки», и «360 градусов» в галерее Жени Карася. Театр слишком быстро умирает, возобновить того же «Фауста» сейчас достаточно сложно. Театральные спектакли — это мимолетная красота, тем она и привлекает, но это грустно для творца
  • Театр соціального дослідження і терапії

    Театрознавчо-історичний нарис про соціальний театр та інші угруповання сучасного Києва
  • Політичні маніпуляції театральної ляльки

    Після кожної вистави учасники Bread and Puppet Theatre випікають хліб та роздають його перехожим. Це не благодійна акція, а одна із засад філософії дешевого мистецтва, яку пропагують Bread and Puppet. Маніфест Cheap Art Philosophy набрав розмаху у 1982 році, коли став відповіддю на комерційне мистецтво, на противагу якому актори Bread and Puppet Theatre вирішили створювати свої вуличні спектаклі, які були би доступні для кожного, незалежно від соціального статусу чи заробітку

Нафаня

Досье

Нафаня: киевский театральный медведь, талисман, живая игрушка
Родители: редакция Teatre
Бесценная мать и друг: Марыся Никитюк
Полный возраст: шесть лет
Хобби: плохой, безвкусный, пошлый театр (в основном – киевский)
Характер: Любвеобилен, простоват, радушен
Любит: Бориса Юхананова, обниматься с актерами, втыкать, хлопать в ладоши на самых неудачных постановках, фотографироваться, жрать шоколадные торты, дрыхнуть в карманах, ездить в маршрутках, маму
Не любит: когда его спрашивают, почему он без штанов, Мальвину, интеллектуалов, Медведева, Жолдака, когда его называют медвед

Пока еще

Не написал ни одного критического материала

Уже

Колесил по туманным и мокрым дорогам Шотландии в поисках города Энбе (не знал, что это Эдинбург)

Терялся в подземке Москвы

Танцевал в Лондоне с пьяными уличными музыкантами

Научился аплодировать стоя на своих бескаркасных плюшевых ногах

Завел мужскую дружбу с известным киевским литературным критиком Юрием Володарским (бесцеремонно хвастается своими связями перед Марысей)

Однажды

Сел в маршрутку №7 и поехал кататься по Киеву

В лесу разделся и утонул в ржавых листьях, воображая, что он герой кинофильма «Красота по-американски»

Стал киевским буддистом

Из одного редакционного диалога

Редактор (строго): чей этот паршивый материал?
Марыся (хитро кивая на Нафаню): его
Редактор Портала (подозрительно): а почему эта сволочь плюшевая опять без штанов?
Марыся (задумчиво): всегда готов к редакторской порке

W00t?