Николай Халезин: в Украине есть темы, которые вышибаются из общественной дискуссии17 декабря 2015

 

Беседовал Дмитрий Левицкий

Фото Дмитрия Левицкого, Чеда Батька, European Theatre Convention и из архива Свободного театра

 

Свободный театр, пожалуй, один из самых известных для западного зрителя театров из постсоветского пространства, который выступает против политического режима Александра Лукашенко, собственно, поэтому постановки в Беларуси проходят подпольно. Несмотря на то, что Свободный театр собирает восторженные рецензии во всем мире, в Украине театр ни разу не выступал. Николай и Наталья приехали из Лондона, который для части коллектива стал вторым домом из-за преследований на родине.

Мы поговорили об их сотрудничестве с группой Бумбокс, о том, почему сериал «Слуга народа» очень точное политическое высказывание, о том стоит ли гоняться за реальностью, и о феномене Свободного театра.

На встрече (в рамках шоукейса) вы сказали «не думайте, что табуированные зоны есть только в Беларуси, в Украине их тоже хватает».

Х. – Нет стран, где не было бы табуированных зон. Когда мы преподаем в разных странах, мы всегда просим: назовите свои табуированные зоны. И однажды в Лионе в театральной школе ENSATT нам сказали «А у нас нет, мы в 68-м году разобрались со всеми табуированными зонами». И когда мы начали работать, выяснилось, что их едва ли не больше, чем в Беларуси. Потому что огромное количество зон закрыты для общественной дискуссии.

В отличие от Украины, Беларусь почти не имеет опыта демократии – 21 год у власти находится один и тот же человек. Ваш плюс в том, что ситуация динамично менялась. То есть, да, возможно, не так, как хотелось, не с той скоростью: кто-то засиживался на своих местах, и так далее, тем не менее, вы за это время сменили пять президентов, пока мы не сменили ни одного. И поэтому у вас опыта демократии больше, больше опыта выбора, больше опыта сменяемости региональной власти. И поэтому табуированных зон может быть меньше. К тому же еще сеть СМИ развивалась тоже динамично. Но у вас есть свой олигархат, у вас есть свой безумный сегмент власти и всегда был. И он тоже формирует вот эти закрытые зоны, вот эти архаичные структуры, которые не могут развиваться, и удерживают эти зоны вне общественной дискуссии.

Посредством медиа…

Х. – Посредством всего, посредством даже своего влияния. Посредством давления на определенных личностей. Мы можем идти назад постепенно: период войны, когда целый сегмент работает как пропаганда. Идем раньше – Юлия Тимошенко со своими заворотами и давлением, дальше – Гонгадзе и так далее. Если мы будем возвращаться во времени, мы будем видеть эти отмеченные точки, где формировались эти клещи, которые удерживали общественную дискуссию. Как я понимаю, я слежу за украинскими СМИ и слежу за социальными сетями касающиеся Украины очень активно, и я вижу, что есть вещи, которые не проговариваются или проговариваются не в том контексте, в котором это требовалось бы для развития общества. Вот мы с Наташей включили – никогда не смотрим постсоветские сериалы – и включили мы посмотреть первую серию «Слуги народа» и… на удивление стали смотреть. Вот абсолютно правильный месседж, то есть они показывают, что могло бы быть. Такая светлая утопия. 

Наталья Коляда и Николай Халезин. Фото Чеда Батька, New York Times Наталья Коляда и Николай Халезин. Фото Чеда Батька, New York Times

Это редкий случай, когда комики работают как очень важная социальная институция

Можно ли это сравнивать с «Окупированными» (норвежский сериал об оккупации Норвегии русскими)?

Х. – Мы еще не смотрели, но то, что я читаю, то думаю, что да. Потому что это целый сейчас пласт разработки будущего. Я слежу за сериальным рынком и кинорынком, и скажу, что очень сильно сейчас работает тема утопии и антиутопии. И то, что делает «Квартал 95» – это очень правильно, это удар в нужную зону, чтобы сломать эти закрытые места для критики, для общественной дискуссии и так далее.

К. – На самом деле, возникает вопрос: когда люди смотрят, о чем они думают здесь, потому что когда мы смотрим со своей стороны, то мы смотрим с абсолютно других перспектив на это. И мы смотрим с Колей, и я говорю: ну хорошо, ну ведь люди смотрят, значит, у них должно что-то в сознании меняться. И один из вопросов, который мы не успели обсудить на встрече – это финансирование. То есть мы однозначно знаем, что в Украину идет огромное финансирование, потому что финансирование, которое раньше шло на поддержку гражданского общества в Беларуси, сейчас все переправлено в Украину. Задается вопрос: сидит театральная элита Украины и она не в курсе, что существует огромное финансирование?

Ну, я думаю на это очень простой ответ: у нас ведь до сих пор коррумпированное государство

К. – Ну, вот, собственно, я об этом говорю. И когда ты смотришь этот сериал, ты задаешься этим же вопросом.

Х. – Я смотрю, как реагирует аудитория в Лондоне. 95-й Квартал приезжает по нескольку раз в Лондон – аншлаги и забитые залы полностью. Это как раз редкий случай, когда комики работают как очень важная социальная институция. Видимо, это связано с тем, что это постсоветское государство, где даже к комикам отношение очень серьезное. То есть, британские стэндаперы это тоже звезды и это тоже люди, которые собирают многотысячные залы.

К. – И которым разрешено все что угодно.

Николай Халезин на театральном шоу-кейсе в Киеве Николай Халезин на театральном шоу-кейсе в Киеве

И, конечно же, это несравнимо с тем, что делает Ургант на российском телевидении.

Х. – Нет, конечно. «Comedy club Россия» и «Квартал 95» л – я сегодня их даже сравнить не могу. Если там все запрещено, то здесь люди делают все, что хотят и сразу же другой эффект, другое влияние на аудиторию, другой градус звучания в обществе, по-другому относятся. Нас вез молодой парень из аэропорта и мы говорили про «Квартал 95» и он, когда увидел первый раз вот этот монолог учителя, он это воспринял вообще не как сериал, а как некую правду от Зеленского – глас народа, и это механизм влияния.

Другая сторона есть то, что не касается их, но то, что касается общества, и где разговор идет серьезным тоном, условно говоря, – отношение к гомофобии. Точнее, не отношение к гомофобии, а гомофобия общества. Все постсоветские страны гомофобны, даже страны Балтии, где больше опыт демократии, все равно это страны гомофобны, потому что нельзя за два поколения изменить толерантность общества. И видно, как Украина отстает в спокойном отношении. Вот то, что должно быть спокойным отношением, здесь оно до сих пор нервное. Потому что существуют – и понимаю почему – потому что существует русская православная церковь, которая здесь отдает свой градус, – существуют российские политики, которые опосредовано через СМИ влияют на ситуацию, существует внутренняя как это в кавычках, пятая колонна, которая работает деструктивно, и все они вышибают из зоны общественной дискуссии эту тему. Потому что она становится однобокой, она становится, как это сказать, лубочной – мы не хотим, чтобы наши дети были геями. Ну, господи, ну понятно, что вы не хотите, но просто успокойтесь. А успокоится можно только через дискуссию, через то, чтобы поговорить о том, как поговорить об этом без негатива, просто нейтрально, просто спокойно. В данном случае глупость во власти раздражает гораздо меньше, чем чьи-то приоритеты в постели – очень странно, да.

И я сейчас не вспомню ни одной постановки на сцене, которая спровоцировала эту дискуссию

Наталья Коляда в Киеве Наталья Коляда в Киеве

Чтобы ускориться, достаточно сейчас двух-трех коллективов, которые бы начали задавать тон в современной украинской драматургии

Х. – Об этом и речь. Потому что театр на сегодняшний день… хоть драматургия стала развиваться в Украине гораздо более динамично, чем она развивалась раньше, и это видно, потому что у нас есть конкурс драматургический (Биеналле драматургии) через призму которого мы и видим, что происходит с драматургией в Украине – последние где-то три-четыре года ситуация радикально изменилась. В Беларуси это стало толчком к изменению в театральной среде – именно драматургии, потому что целый ряд драматургов стал получать призы на международных конкурсах, они стали известными в других странах, и, вследствие этого, стала активнее меняться ситуация в театре. Но в Украине она еще не вошла в фазу, когда критическая масса драматургов ударит в театры. То есть, когда они начнут менять репертуарную политику. Уже эти подвижки видны и то, что здесь появляется больше мобильных театральных коллективов, театры, которые работают больше в западной модели, просто собирая актеров на проекты – это очень хорошие знаки, но то, что пока не берутся острые темы, которые архиважны для общественной дискуссии – это печально. Потому что можно ускориться, мы в этом уверены, и мы даже знаем, как это делается. И тут достаточно сейчас двух-трех коллективов, которые начали задавать тон в современной украинской драматургии – пусть это может не касаться внешнего мира, пусть это вначале будет чисто украинской драматургии, и сразу же изменится ситуация.

То есть, вы считаете, что изменения в театре должны начинаться с драматурга?

К. – Не обязательно. Я думаю, в нашей ситуации это произошло из-за наличия драматургов и одного режиссера. То есть, на всю страну в тот момент был один режиссер – Володя Щербань, который, кстати говоря, украинского происхождения. И это именно он был тем режиссером, который начинал открывать вот эти новые пьесы. То есть, при наличии драматургов нужен еще и режиссер, который смог бы конвертировать эти пьесы в визуальный ряд. На сегодняшний день их только два – это Володя Щербань и Коля. Они ставят спектакли, затрагивая те темы, которые не затрагиваются нигде в Беларуси. Но опять же, если мы коснемся следующего, то это будут уже актеры. Например, у нас за десять лет количество не сильно увеличилось, потому что, живя при диктатуре – слава богу в Украине нет диктатуры – не большое количество людей готово идти на осознание того, что они потеряют свою работу и не получат нигде, ни в каких государственных институциях после того, как они начнут работать со Свободным театром. Здесь такой ситуации нет, я надеюсь.

Режиссер Свободного театра -- Владимир Щербань Режиссер Свободного театра -- Владимир Щербань

Здесь сейчас ведется дискуссия о том, стоит ли упразднить министерство культуры, и каким образом, собственно, следует изменять государственные театры

Х. – Я не уверен, что Украина сейчас готова к тому, чтобы упразднить министерство культуры – и структурно, и кадрово. Для этого нужны предпосылки. Министерства культуры нет в Британии. Точнее сказать, там есть министерство, которое называется министерство образования, культуры и спорта, но оно ничего не решает в области распределения финансов. Там есть Art Council и British Council. British Council распределяет средства на продвижение британской культуры вне страны, Art Council – внутри страны, и эти две структуры состоят в основном не из чиновников, а из экспертов. То есть, это люди, которые оценивают тот или иной проект с точки зрения вот того коридора, в котором они работают. Допустим, если человек работает в Британском Совете, то он понимает, что одновременно британскую культуру продвигает и Шекспир, и Марк Равенхилл – разницы нет, потому что и то, и другое это британская драматургия. И он не будет оценивать: вот мы ставим Лесю Украинку, и мы никак не будем ставить Олега Михайлова. Ну, хорошо, но как вы тогда собираетесь развиваться? Вы не можете остановиться на фазе Шевченка, Курбаса, Леси Украинки и сказать, что все остальное пока не доросло до уровня. Иначе оно никогда не дорастет ни до какого уровня! Потому что этот тот коридор, который должен быть открыт, и куда должно входить огромное количество драматургов, писателей и так далее, которые начнут менять ситуацию. И тогда появятся свои Сары Кейн, свои Равенхиллы и свои Стоппарды. Иначе это будет фаза бесконечного Шекспира. Поэтому тут сам Минкульт не обладает тем количеством экспертов, которые бы трезво и не предвзято оценивали культурные проекты. Как это происходило в постсоветских странах? Мы не берем Беларусь, Беларусь – это все-таки диктатура. Свободный театр родился в стране, которой у него нет. Потому что ни один проект Свободного театра никогда не был поддержан официальными структурами. Хотя при этом, это самый популярный белорусский театр в мире. Но это исключительная ситуация. Возьмем, например, ситуацию латышскую. Есть двадцать пять театров в стране, они работают, каждый из них хуже или лучше, но, как бы ставят спектакли и продают свои билеты. И среди них есть Алвис Херманис, который прошел путь через аудиторию, свою, латышскую, потом вышел на Запад и вернулся в Латвию как мегазвезда, и выяснилось, что ему никто не хотел бы давать денег, даже, может быть, коллеги не хотели, чтобы он присутствовал на рынке, потому что он задает слишком высокую планку – мировую высокую планку, просто непонятно как за ней гнаться. Но, потом выясняется, что именно эта планка, которую он задал и являлась стимулом как для развития остальных театров, так и для пересмотра в отношении финансирования театра, и для много-много чего, потому что он заменил ландшафт. Я думаю, что в Украине это был бы очень сильный фактор, тогда театры возвращались бы сюда через поход в Европу.

К. – С успехом очень важно. 

Николай Халезин. Интревью с Дмитрием Левицким Николай Халезин. Интревью с Дмитрием Левицким

Сейчас нужно готовиться к тому, что будет после войны

Вы говорили, что не ставили бы про войну, потому что эта тема проговорена, либо же эта история случилась

Х. – Театр – это не мобильная структура. Все синтетические виды искусств типа кино, театра – это самые медленно реагирующие виды. Первыми реагируют всегда литераторы, потом музыканты, художники, потому что это сольная работа, и я могу быстро написать, или, как делает Улицкая, мгновенно выдать роман – очень плохой, можно сказать бездарный, но очень быстро высказать свое мнение. Но театр это … пока драматург напишет, пока режиссер решит поставить, пока соберется труппа, пока постановочный период, пока первое-третье-пятое, вот цикл от одного до двух лет пройдет, это если решили делать уже. А еще когда начнется прокат, а еще когда резонанс и критика, и тут длинная история. Поэтому здесь нужно идти на упреждение, нужно думать о том, что будет происходить, чтобы попасть вовремя. Результат процесса разделился на фантастику и документальный жанр, и ничего другого нет. Почему? Потому что документов стало много и документы стали такими поразительными, что никакая придуманная история за ними не успевает. Вот сейчас мы, полчаса назад смотрим новости, уже отголоски новостей – взрыв в Калифорнии. Семья, муж получает семьдесят тысяч долларов в год зарплаты – американский государственный чиновник арабского происхождения из Саудовской Аравии, ему разрешено раз в год на месяц ездить в Саудовскую Аравию, ему несколько раз в день разрешается уходить с места работы, чтобы совершать молитвы, он получает все элитные бенефиты. И он с женой едет в Саудовскую Аравию, возвращаются, рождают ребенка и взрывают здание. Что это? Как придумать такую историю? Или, когда ты ее придумаешь, тебе говорят: это неправда, не может человек такой успешный в Америке совершить это. Но выясняется, что может, и это документальная история. И сейчас, наверное, 90 процентов фильмов, которые успешные, снабжены надписью «основан на реальных событиях». И идеальное событие… да ты сейчас вот говоришь с человеком, который вернулся из аэропорта, там, донецкого, или вернулся из, там, да из любой точки восточной, и ты с ним разговариваешь и у тебя волосы шевелятся на голове. Потому что это настолько серьезнее, глубже и важнее, чем придуманные нами истории, но их нужно успеть дать тогда, когда люди об этом не знают. То есть, условно говоря, этот человек вернулся, он должен пройти какой-то очень быстрый путь до аудитории, чтобы аудитория успела отрефлексировать, обсудить и вынести свои какие-то вердикты, и что-то решить на основании этой дискуссии. Но, получается, что сейчас нужно готовиться к тому, что будет после войны. Или если есть ощущение, что будет новая война, то нужно говорить о новой войне или о том, что будет после войны, как будет страна выходить из войны.

Сейчас в украинских СМИ, да и в западных СМИ тоже применяется термин гибридная война. И все идет к тому, что это будет постоянно, имеется в виду Крым.

Х. – Тут тоже ведь важно. Вот как создаются сериалы, допустим, Homeland – помимо того, что работает режиссер, шоураннер и так далее, помимо этого, работают политические консультанты, которые выстраивают краткосрочную перспективу, среднесрочную и долгосрочную. И тогда они знают, о чем создавать этот сезон и о чем следующий. И поэтому сериал попадает вовремя, и не только этот – и «Карточный домик» и какой угодно. Это продукт на стыке уже сфер деятельности, потому что политический консультант там работает уже не просто, там, наматывая волос на палец: «О, наверное, будет так». Нет! Это уже группа, которая обсуждает вероятные прогнозы, уже нужно работать более профессионально, и тогда ты успеваешь попадать в нерв общества. Поэтому, ну, наверное, Крым… там ведь могут быть разные прогнозы. Крым может в один день вернутся в Украину. Все будет от того, развалится ли Россия. В это время Красноярский Край будет своей страной или это будет Россия. Будет Забайкалье китайским или оно будет российским. От этого уже зависит, каким будет Крым.

К. – И Путин настоящий или нет.

Наталья Коляда. Интервью в Киеве Наталья Коляда. Интервью в Киеве

Как по-вашему, что происходит с регионом в целом и какие тут перспективы?

Х. – Совершенно очевидно, что мы перестали жить в своих странах, мы стали жить в регионе.

К. – Даже мы сейчас, когда готовили вот этот концерт солидарности с музыкантами в Украине, России и Беларуси мы вышли именно с конфигурацией того, что мы несем ответственность за регион, и именно такая была формулировка. То есть, тот момент, когда здесь начали убивать людей, потому что в ноябре месяце, когда здесь пошли все студенческие противостояния, мы начали писать тем же европейским политикам, которым мы писали о Беларуси, говорить тоже самое, что мы говорили о Беларуси, только меняли слово Беларусь на Украину и говорили о том, что вы должны вводить санкции сейчас, не дожидаясь того, когда начнут убивать людей. Но произошло то, что произошло, то есть европейская политика полностью провалилась как обычно, и все те же политики, с которыми мы общались, полностью провалили это все. Собственно, как у нас было в Беларуси, когда у нас похитили и убили друзей, в тот момент ты понимаешь, что на этом все заканчивается. И на этом уже начинается какая-то зона ответственности, и она становится гораздо важнее, чем какая-то территория. Вот я из Беларуси, но я живу в Лондоне, я уже забыла, кому я принадлежу, особенно, с тем сочетанием кровей, которые есть на наших территориях это вообще обсуждать бессмысленно. И в этот момент возникает чувство, что ты просто ответственен за этот регион.

У меня постоянно было, не знаю, как у Коли, но он все время, думаю, смотрел на меня посмеиваясь, потому что у меня было, как он назвал это, когнитивный диссонанс. Потому что когда мы даже ехали из аэропорта в Киев и разговаривали с молодым человеком, который нас вез, я не могла произвести стыковки, потому что у меня мозг как бы логичный.

Х. – Потому что он еще из Партии регионов, но уже правый. То есть, у него самого еще не сложилось в голове. Он считает, что этот мост построил Азаров и Янукович молодец в том-то, но он ворует как все.

К. – И в это же время говорят, что война закончилась, а вот только что наших ребят в Донбассе тридцать человек убили гранатами, и это произошло позавчера и ты сидишь, и у тебя идет реально несовмещение всего.

С учасницами группы Pussy Riot и Петром Верзиловым С учасницами группы Pussy Riot и Петром Верзиловым

Это отдельная история с этими выбросами, фейками, которые циркулируют с такой регулярностью…

Х. – Могу сказать, что может произойти через собственный опыт. Что-то изменится, когда человек, живущий где-нибудь на Подоле или в Житомире или во Львове поймет, что границы Украины, это не совсем границы его интереса, потому что его зона интереса должна быть шире. И, как ни странно, даже в России, потому что как влияет на нас Россия, так не влияет никто. Вот у меня был момент, он выразился в такую абсолютную метафору: когда мы готовили концерт и было решено, что с Дэвидом Гилмором будет играть Бумбокс, и получилось, что мы с Наташей вдвоем в пустом зале – репетиция идет и мы вдвоем стоим перед сценой и Дэвид Гилмор играет Wish you will here с Бумбоксом и у меня слезы текут, потому что я понимаю, что это такое для меня. При том, что это не белорусские музыканты, а украинские и тут у меня границы отвалились, потому что это какие-то дорогие мне люди, которые играют с человеком, который для меня музыкальная икона и я понимаю, что это для всех нас значит.

К. – И ты понимаешь уровень музыкантов в тот момент, когда именно идет речь о том, что интересы этой страны или наших стран, они должны лежать абсолютно в другом поле. То есть, они должны смотреть не на Восток. То есть, если отталкиваться с точки зрения Беларуси, нам все время говорили: «Ай, для Беларуси это сойдет!» Это мы разговаривали с представителями Швеции или Германии. «Ну, вы знаете, уровень для Беларуси подойдет». А он для вас подойдет? То есть, вы назовете полчаса для кандидата от оппозиции перед выборами демократией? Нет, вы назовете это авторитарным режимом, а почему для Беларуси это стало вдруг либерализацией?! То есть, почему вы все время сравниваете в сторону плохого, а не сравниваете в пользу демократии!? То есть, здесь именно эта перспектива. Если музыканты такого уровня, значит, интерес должен лежать в той стороне. И уровень, он должен быть абсолютно другой. Вот мы когда столкнулись с этой проблемой получения украинской визы опять же, это ситуация, которая настолько тебя вовлекает в этот когнитивный диссонанс, когда ты понимаешь, что мы вот-вот отработали с Бумбоксом, и ты просто влюбляешься в этих людей, потому что уровень профессионализма и сами люди по себе абсолютно потрясающие. И понимаешь, что вот эти вот системы, которые существуют, если ты их вот реально не искореняешь полностью. Я когда была в тюрьме, омоновец мне сказал: «Что ж вы думаете, вот вы придете к власти, и что-то изменится?! Мы останемся на своих местах!» И я помню это, у меня это чуть ли не навязчивая мысль, что вот это допустить невозможно. То есть, он не может остаться на том месте, когда он бил, а он ночью бил женщин возле стены. И вот это такие же вещи, абсолютно. Если не происходит переработка до самого уровня – без шансов!

Вы говорили – очень простая мысль о том, что место театра может быть гораздо большим в обществе, и он может влиять гораздо больше. Чем является «Свободный театр»?

К. – Наш слоган: «Больше, чем театр». Потрясающая была цитата. В данном случае, это когда ты что-то сделал и журналисты пишут то, что ты запланировал, но ты не писал об этом в пресс-релизе. И британские журналисты написали, что Свободный театр он перешел в надсистемный уровень. И для меня это была, наверное, самая важная критика. Отзыв журналиста был таков: когда ты понимаешь, что ты независим от территории, ты независим от управляющей системы – ты переходишь именно в надсистемное положение. И ты создаешь свою аудиторию, которая уже не зависит от страны, от правящего режима, ты создаешь, как-то он тогда замечательно написал об этом, что ты создаешь community – сообщества – которые не подлежат никакому управлению.

Девид Гилмор (Pink Floyd) и музыканты Бумбокс Девид Гилмор (Pink Floyd) и музыканты Бумбокс

И вместе с тем здесь есть некий исторический момент, то есть такой театр не мог произойти в какой-то другой части планеты

Х.  – Да, по степени влияния, наверное, не мог. В другой части планеты, наверное, мог, но должен был сойтись вот этот режим, который был авторитарным, и тогда театр выходит, как это в гимнастике называется «Выход силой», когда ты на турнике выходишь, и это вот только через усилие это могло произойти. Понятно, почему театр, потому что театр создает те метафоры, те образы, которые могут стимулировать к той самой общественной дискуссии. То есть, условно говоря, вот вернемся к концерту. Если это просто описано в, там, прессе: концерт Дэвида Гилмора, Бумбокс, Брутто, Пусси Райот. Но, если я на сцену выношу историю Дениса Левченка – басиста Бумбокса, которому после того, как он сыграл с Гилмором, папа позвонил и сказал: «Сынок, помнишь, я говорил тебе, что ты не можешь найти себе нормальную профессию? Так вот, это все была херня!» Вот это разрывает мозг у зрителя. Потому что зритель либо Денис Левченко, либо его папа, и у него не может уже быть спокойного отношения, он уже начинает болеть темой, начинает переживать за это. Тома Стоппарда мы называем третий папа – он наш очень близкий человек, и в 2005 году, когда он посмотрел наш спектакль, он сказал, он написал об этом в Гардиан: я думал, что театр это лишь сфера развлечения и моя жизнь к этому меня подводила, но они смогли меня в этом переубедить. То есть, да, в определенных зонах театр становится детонатором, потому, что там появляется история Дениса Левченка и потому, что она начинает влиять на всех, и тогда общественная дискуссия, и поэтому боятся власти. Почему власти так спокойно реагируют на журналистов? Потому что это их работа, это их норма, ну, меня журналист ругает, или, я проплатил – он меня хвалит. То есть, как бы все просто. Как только политик слышит свое имя со сцены или видит книги, у него начинается истерика, потому что он понимает, что это навсегда. Всегда ты приедешь в Запорожье, возьмешь книжку и там написано: вот этот политик – мудак. И это будет всю жизнь, и его внуки будут читать и все прочее. А газеты нет, газета улетит или забудется, затеряется в интернет-просторах. Поэтому, влияние театра обязаны оценить украинцы, особенно украинская театральная элита. Они должны понять, что в их руках имеется инструментарий, который в состоянии создавать вокруг не группу зрителей, а поле. Поле, в которое будут вовлечены известные личности, в которое будут вовлечены журналисты, волонтеры и так далее. Локальных проблем сейчас, к сожалению, нет. Уже они не решаются локально, уже, когда мы обсуждаем изменения в Украине или в Беларуси мы все равно приходим к Евросоюзу, к Путину. Мы уже не можем сказать: вот мы сейчас изберем мэра, и мэр решит все наши проблемы – ничего не решит! Потому что за него кто-то попытается решить, и в этом противостоянии будет гибнуть не мэр и тот, кто захочет это решить, а мы.

К. – Но если возвращаться к театру, то в любом случае для нас все время стоит приоритет самого высокого уровня художественного воплощения. То есть, это просто номер один. Мы можем, вот спектакль закончился и в тот момент мы все – что зрители, что мы возвращаемся к простой схеме – мы просто люди, и тогда мы можем обсудить все, что нас беспокоит.

Х. – И поесть вместе.

К. – И поесть вместе и выпить вместе.

Белорусской еды

Николай Халезин и Владимир Щербань с белорусскими музыкантами в Лондоне Николай Халезин и Владимир Щербань с белорусскими музыкантами в Лондоне

К. – Да, белорусскую еду – это был абсолютнейший фурор в Лондоне. Но именно в этом уровне художественного воплощения и качества заложен весь ответ – тогда у тебя есть на это право. Когда в Беларуси произошли выборы 2010-о года, и мы оказались вне страны. Мы очень большое количество встреч сделали на высшем уровне. И вот мы ехали вместе с Томом Стоппардом на Брюссельский форум, где собираются премьер-министры, министры иностранных дел Европы, НАТО, Америки. И мы с ним разговариваем, что надо еще какое-то политическое мероприятие посетить, и в определенный момент он говорит: понимаешь, для того, чтобы мне обращаться к политикам, я сначала должен написать пьесу. То есть, это тот уровень продукта, который существует – его пьесы, он является тем, кем он является из-за пьес. Точно так же мы являемся теми, кем являемся из-за нашего театра. И параллельно мы можем атаковать всех политиков: и Хиллари Клинтон, и всех остальных. Ни одному политику не разрешается говорить то, что разрешается говорить нам. Когда мы говорим, они понимают: ну это ж театралы.

Х. – Нам даже было позволено подарить Хиллари Клинтон майку, на которой написано "Fuck real politics". И подарок этот был оценен с должной долей юмора и абсолютно достойно оценен, и те санкции в отношении Лукашенко, которые мы предлагали, они все были приняты Госдепартаментом тогда, в 2011 году – все.

К. – Если бы Европа не была такой неповоротливой.

Х. – То мы могли додавить Лукашенка еще в 2011 году. Потому что для той же Хиллари Клинтон это было очевидно, что это люди, которые говорят правильные вещи. Она не оценивала – мы политики или театралы, она оценивала то, что происходит.

К. – Есть фотография с Миком Джаггером, где мы ему дарим бутылку водки в автомате Калашникова…

Члены труппы Свободного театра: Артем Железняк, Наталья Коляда, Владимир Щербань и Николай Халезин -- участники акции против диктатуры в Беларуси. Нью-Йорк, 2011 Члены труппы Свободного театра: Артем Железняк, Наталья Коляда, Владимир Щербань и Николай Халезин -- участники акции против диктатуры в Беларуси. Нью-Йорк, 2011

Х. – И самое смешное продолжение было. Он говорит: мы сейчас летим на гастроли в Санкт-Петербург, и мне будет 64 года там и я обязуюсь в центр стола поставить это там. Ну, мы как-то мимо ушей. И проходит пару недель, и я читаю в Коммерсанте, в российском: в центр стола Микк Джаггер поставил бутылку беловежской в форме автомата Калашникова, которую ему подарили руководители Белорусского Свободного театра. То есть, слово сдержал.

К. – Это мы тогда начали кампанию "Global Artistic Campaign in Solidarity with Belarus". То есть мы подключали людей искусства в поддержку Беларуси и они записывали видеообращения к белорусам. И вот после его видеообращения нас арестовали со всеми зрителями (60 человек), когда мы начали спектакль в Беларуси. Я не знаю, это обращение длилось секунд сорок, где он сказал «Жывэ Беларусь и желаю вам свободы, равенства и братства».

Х. – Просто украинским театральным деятелем или деятелем искусства, скажем так, нужно понять, что во всем мире существуют еще другие театральные деятели и деятели искусства. И они есть известные. И они с соображения корпоративной солидарности, и если они распознают тебя по системе свой/чужой, они в состоянии усиливать твой голос, и они в состоянии усиливать его до уровня земного шара. Вот как только украинские деятели это поймут, они начнут жить не локальной средой, а средой общей, мировой. И разговаривать общим языком в общем community. Собственно, почему мы сюда и приехали.

Ну и, собственно, мой последний вопрос: планируете ли вы делать проекты в Украине?

К. – Мы очень много чего хотим сделать. И хотим помочь. На самом деле, это какое-то такое странное ощущение… Вот буквально вчера мы завершили эту встречу, и целый вечер думаешь о том, что очень хочется помочь. Ты знаешь, нужно использовать ситуацию. Я даже Коле сказала: «Если бы мне отдали министерство культуры, я навела бы порядок здесь за год». А он говорит: «Ты не знаешь уровня здешней коррупции, у тебя бы ничего не получилось». Но с другой стороны, например, как Свободный театр работает. У нас на сегодняшний момент работает, кроме белорусского состава, который работает на ежедневной основе в подполье в Беларуси, параллельно у нас в Лондоне наш офис. И ты понимаешь, что огромное количество специалистов в той же Британии, которые хотят работать на этих территориях, потому что с одной стороны у них есть знания и они изголодались по драйву. И ты понимаешь, привлечь специалистов для того, чтобы здесь полностью поменять модель – это вообще проблемы не существуют никакой.

Х. – Существует проблема политической воли, потому что в сфере культуры тут можно изменить очень много – это факт. Достаточно просто осознать, какой есть ресурс. Я не только про финансовый говорю, но и человеческий, материальный. Условно говоря, проблема с современными театральными залами, не дорогими, но современными – это разные вещи. То есть обычно это black box – сделай их здесь десять и они будут загружены все десять. Сколько ты сделаешь здесь площадок, столько площадок будет загружено – и исполнителями, и зрителями, но к этому пока не приходит осознание. Потому что все осознание – это доминирующий театр Леси Украинки или Ивана Франко, но не строится ведь театральная система на двух театрах и на доминировании в политической сфере этих двух коллективов. Нет, все работает совсем по-другому – определяется общий средний уровень, и внутри этого среднего уровня те лидеры, которые выстреливают как бы, вот они определяют общий фон. У нас, честно сказать, за десять лет не было такой ситуации, когда мы хотели где-то помочь. Я имею в виду в целом – системе. В Украине это первый раз, наверное, это связано все-таки с людьми, и с тем, что это наша общая боль, да. И тем, что здесь много людей, которых мы любим и которые являются нашими друзьями. Сейчас мы собираем материал для нового спектакля, в том числе здесь, и это касается Олега Сенцова.

На театральном шоу-кейсе в Киеве На театральном шоу-кейсе в Киеве

К. – Это если говорить о личных планах в рамках Свободного театра, то есть, отталкиваясь именно от той точки зрения и всех этих моментов, переживаний, потому что, получается, во время войны мы думали сделать фильм о войне, а сейчас пришли к тому моменту, что нужно сделать постситуацию, хотя война продолжается, и поставить в центр всего происходящего человека искусства, на котором могут быть завязаны политические проблемы. Мы думаем о своем спектакле.

Х. – Еще нам хочется сделать совместный с Бумбоксом. Мы хотим сделать такой реальный мюзикл, но такой не мюзикл-мюзикл, не американского типа, а который был бы подвинут в сторону драматического искусства. И который был бы первым здесь, в Украине, вот таким продуктом. Потому что как люди и как артисты, они нам очень подходят и это редкий сплав именно таких людей. Мы присматривались к очень многим группам на постсоветском пространстве и мы не находили тех, кто совпадет с нами творчески и профессионально. Поэтому это тоже один из планов. Помимо этого, если театральное сообщество будет нуждаться в наших консультациях и в нашем опыте, то мы готовы этим заниматься, находя в этом чудовищном графике какие-то окна, которые могли бы быть заполнены украинской темой.

К. – Но сначала нам вообще нужно привезти наши спектакли.

Х. – Да, это странная ситуация. Мы объехали все страны Европы почти, буквально не были в трех или четырех странах, где, там, нет театра вообще, и мы не были в Украине.  Это очень странно. И при этом это самая близкая страна.


Другие статьи из этого раздела
  • Петербуржская «Анна Каренина» в Киеве

    20 — 21 февраля в Киеве в Национальной опере Украины состоится показ «психологического» балета «Анна Каренина». Его выдающийся режиссер-хореограф — петербуржец Борис Эйфман — поделился с TEATRE своими размышлениями о Толстом, признался в любви Петербургу и Киеву, а также обрисовал портрет идеального танцовщика. Каждый балет Бориса Эйфмана делает зрителя свидетелем чутких наблюдений режиссёра за движениями человеческой психики.
  • Один тиждень в Києві

    Враження акторів львівського театру ім. Леся Курбаса збирала Анна Слеш, розпитуючи гастролерів про найтепліші спогади, переживання, про них самих, про Київ і про київську публіку.
  • Владимир Панков и SounDrama

    Владимир Панков — московский актер, композитор, режиссер. С ранних лет занимался традиционной русской музыкой (фольком) в коллективе «Веретенце». На первом инструменте, рожке, его учил играть дед Егор, пастух из деревни Плехово в первой фольклорной экспедиции Панкова. Владимир остро чувствует связь с родной землей, трансформируя ее в самобытное театральное искусство. Вместе с возникшим в 2000 году «Пан-квартетом» писал музыку к спектаклям и кинофильмам. В 2003 году вместе со спектаклем «Красная нитка» А. Железцова в «Центре драматургии и режиссуры Рощина и Казанцева» родился новый жанр — личный почерк Панкова и его команды — SounDrama.
  • Максим Курочкин: «Неочевидные возможности драматургии»

    Мне повезло увлечься драматургией, когда доминировало мнение: «современной драматургии нет». Пьесы писали отборные безумцы, которые не могли без этого. А сейчас видим расцвет и огромное количество новых интересных авторов. Уже никто, даже самый неадекватный критик не сможет сказать, что современной драматургии нет. Но безумцев стало меньше, как ни странно, тоскую по ним

Нафаня

Досье

Нафаня: киевский театральный медведь, талисман, живая игрушка
Родители: редакция Teatre
Бесценная мать и друг: Марыся Никитюк
Полный возраст: шесть лет
Хобби: плохой, безвкусный, пошлый театр (в основном – киевский)
Характер: Любвеобилен, простоват, радушен
Любит: Бориса Юхананова, обниматься с актерами, втыкать, хлопать в ладоши на самых неудачных постановках, фотографироваться, жрать шоколадные торты, дрыхнуть в карманах, ездить в маршрутках, маму
Не любит: когда его спрашивают, почему он без штанов, Мальвину, интеллектуалов, Медведева, Жолдака, когда его называют медвед

Пока еще

Не написал ни одного критического материала

Уже

Колесил по туманным и мокрым дорогам Шотландии в поисках города Энбе (не знал, что это Эдинбург)

Терялся в подземке Москвы

Танцевал в Лондоне с пьяными уличными музыкантами

Научился аплодировать стоя на своих бескаркасных плюшевых ногах

Завел мужскую дружбу с известным киевским литературным критиком Юрием Володарским (бесцеремонно хвастается своими связями перед Марысей)

Однажды

Сел в маршрутку №7 и поехал кататься по Киеву

В лесу разделся и утонул в ржавых листьях, воображая, что он герой кинофильма «Красота по-американски»

Стал киевским буддистом

Из одного редакционного диалога

Редактор (строго): чей этот паршивый материал?
Марыся (хитро кивая на Нафаню): его
Редактор Портала (подозрительно): а почему эта сволочь плюшевая опять без штанов?
Марыся (задумчиво): всегда готов к редакторской порке

W00t?