50-ый Дядя Ваня01 июня 2009

Текст Марыси Никитюк

Фото Ольги Закревской

Молодой театр

Режиссер: Станислав Моисеев

Спектакль отлично идет на украинском языке,

в сочном и вкусном переводе Алисы Вер и Александра Ковалевского

Актеры: Станислав Боклан, Алексей Вертинский, Рима Зюбина, Лилия Ребрик, Александр Бессмертный, Наталия Васько и др.

У каждого — свой персональный ад

Пять лет назад в Киеве состоялось редкое для нашей столицы театральное совпадение. Два киевских режиссера, худруки двух муниципальных театров, В. Малахов и Ст. Моисеев поставили в одном сезоне пьесу А. Чехова — «Дядя Ваня». Театральная общественность резко поделилась по линии гуманистического передела: Чехов человечный, сопереживающий и сожалеющий и Чехов саркастичный, едкий и обличающий. Одни были в восторге от малаховского просветленного, обнадеживающего, вселяющего веру «Дяди Вани», другим больше по вкусу пришелся мрачный, беспросветный вариант Моисеева. Тогда гуманистический императив, как это водится в «ранимом» театральном процессе, возобладал, малаховский «Ваня» забрал Пектораль у «Вани» моисеевского.

Елена Андреевна — Наталия Васько, Серебряков — Александр Бессмертный Елена Андреевна — Наталия Васько, Серебряков — Александр Бессмертный

Прошло пять лет — оба спектакля идут с попеременными аншлагами. В Молодом театре в конце мая дали 50-ый показ, отметив его двухактной игрой разных актерских составов. Как эксперимент это было любопытно, хотя и создало впечатление контраста и фрагментарности сценического действия. Соня Лилии Ребрик — тихая, безответная, комок комплексов и страданий, а после антракта она же в исполнении Римы Зюбиной — благородная, принимающая свою участь с достоинством. Демонстрация различных актерских прочтений была несомненно любопытной в экспериментальном, театрально-лабораторном смысле, для тех же, кто смотрел постановку впервые, вероятно, она мешала целостному восприятию действия.

Соня — Лилия Ребрик, Астров — Валерий Легин Соня — Лилия Ребрик, Астров — Валерий Легин

Астров — Станислав Боклан Астров — Станислав Боклан

По горячим следам премьеры, анализируя обостренную мрачность «Дяди Вани», критика писала, что в спектакле слишком упрощено «чеховское» мироощущение, однако, сам Чехов, вне сценической традиции постановки его пьес отнюдь не светлый автор. Основной лейтмотив его творчества (а если присмотреться, то и его жизни) — невозможность вырваться за пределы себя, своего отчаяния, параллельно идущего бок о бок со скукой, своего желания жить, равнозначного безразличию к жизни. Самое страшное в чеховском мире хорошо обозначила Ахматова, сказав, что Чехов не оставлял своим героям возможности подвига (читай дальше — действия, прорыва). В его художественном мире нет надежды, но жить — надо, жизнь продолжается, следует тянуть лямку, терпеть, скучать. Зачастую это «надо жить» на фоне давящей, трясинной скуки интерпретируют (литературоведы, режиссеры, критики) как надежду — уровень универсальности его текстов позволяет и такое прочтение, — но подлинно чеховская духовная атмосфера — это чувство мрачной тревоги, приближающегося конца, вязкой тоски по несовершенному, несвершившемуся. И это чувство Ст. Моисеев тонко воспринял и воспроизвел в постановке. Намеренная объемная мрачность «Дяди Вани» обостряет всеобщую немо орущую тональность спектакля, вязкую тоску, докучливое и темное ожидание при отсутствии надежды на истинные перемены. Атмосферой режиссер абсолютизировал также еще одну чеховскую идею — о темной человеческой душе, о том, как трудно простить слабость Другого, потому что твоя собственная давит, душит и сжигает изнутри. Эту атмосферу (и ее духовную проекцию) прекрасно поддерживают тревожные декорации Андрея Дочевского — очертания сельского дома, крыша, и плетеные двери в глубине сцены, в проеме которых — пасторальное голубое небо — визуальное воспроизведение предощущения агонии. Это небо в конце спектакля подкошенный дядя Ваня сорвет, падая вниз, и на месте его останется зиять черная дыра, символ того, что даже бутафорское счастье заканчивается.

Дядя Ваня — Алексей Вертинский Дядя Ваня — Алексей Вертинский

В характерно-актерском плане моисеевский «Дядя Ваня» — сгусток нервов и человеческих пороков. Астров — пьяница, похотлив и слаб, Елена Андреевна — труслива, чувственна, плохо скрывает за внешней благопристойностью плотское желание. Серебряков — терроризирующий свою семью, мелкий, старый упырь. Соня — существо тихое, неполноценное. В какой-то мере это сгущение красок, однотонная мрачность характеров вызывает у зрителя протест, постановка не только ставит вопрос: «Есть ли смысл в жизни каждого?», но однозначно, почти грубо отвечает: «Нет, его нет», и никто не имеет права на счастье. Как Чехов не является просветленным автором, так и этот спектакль, скорее, ставит в тупик и отнимает надежду. А последний нарочито восторженный монолог Римы Зюбиной — «Мы дядя Ваня увидим небо в алмазах» — в контрасте с безучастным дядей Ваней забивает последний гвоздь в гроб этого светлого чувства, беспощадно дырявя то самое небо в проеме двери.

Серебряков — Валерий Шептекита, Войницкий — Алексей Вертинский, Соня — Римма Зюбина Серебряков — Валерий Шептекита, Войницкий — Алексей Вертинский, Соня — Римма Зюбина

За прекрасно воспроизведенный скрытый молчаливый ад Сони Рима Зюбина получила в 2004 Пектораль. Вертинский в роли дяди Вани достоверен и точен, он тоже горит на сцене в агонии своего личного ада, так бы и было с человеком, который в канун пятидесятилетия понял, что жизнь его прошла зря, и что ничего вернуть не возможно, а изменить — попросту нет сил. Нескладный, комический Вертинский: лысый, изогнутый, с глазами-бусинками, чем-то одновременно он похож и на клоуна и на Носферато, лишен своих обычных растиражированных шутовских ужимок и тягучего кокетства в голосе, но преисполнен подлинного отчаяния. Его дядя Ваня не вписывается в рамки канонического прочтения, он не скучающий, он живой и нервный, органическое шутовство самого Вертинского придает его роли неожиданную нервную остроту. И когда в последней сцене они с Соней лежат на крыше… отрешенный дядя Ваня и восторженная Соня… и жизнь продолжается… и «будет небо в алмазах» … их обоих хочется пристрелить, чтобы спасти… Или спастись.

Дядя Ваня Дядя Ваня

P.S.

____________________________

Думаю, актерам в моисеевском «Дяде Ване» играется просто, в некотором смысле — это они и есть. Кто-то мог уехать в Москву, кто-то — в Голливуд, но из разных соображений они остались здесь, застряв между забвением и пошлостью, под безразличным киевским небом


Другие статьи из этого раздела
  • Театр по колу

    Вперше на київській сцені, в Молодому театрі, свою роботу представив режисер Андрій Бакіров, який ставить спектаклі по всій Україні. Для київського дебюту він обрав п’єсу безкомпромісного песиміста, відомого французького драматурга ХХ ст. Жана Ануя «Коломба». Завдання амбіційне і важке, з огляду на те, що улюбленим жанром Ануя була трагедія. А його світи — це завжди жорстоке зіткнення і протиставлення ідеалу з реальністю. На сцені стрімко розгортається трагедія кинутого зрадженого ідеаліста
  • Іранське ритуальне дійство тазіе

    Тазіе ─ це суто перська театрально-ритуальна традиція, яка попри всі заборони та численні трансформації дійшла до наших часів. У доісламський період (до сьомого століття нашої ери) в Ірані були поширені видовища іншого типу, пов’язані із траурними церемоніями і вшануванням іранських міфологічних героїв: Сіявуша, Шервіна, Іраджа, Заріра. Коли араби захопили Персію, традиційні видовища було заборонено, оскільки cамі араби не мали театру і, мабуть, мало розуміли його суть. Натомість вони принесли іслам, і персам довелося трансформувати історію про Сіявуша у ісламську релігійну оповідь. Так, виникає тазіе, що в перекладі із арабської означає «співчуття», «жалоба». Тазіе, зазвичай, має один стандартний сюжет про загибель імама Хусейна, який залежно від регіону, де він грається, доповнюється чи видозмінюється
  • Дощ, панки, «Депеш мод»

    В Молодому театрі показали німецько-харківську виставу за романом Сергія Жадана
  • Почти как настоящие

    В канун Нового года в центре современного искусства им. Леся Курбаса в Киеве сыграли довольно интересную и неожиданную премьеру. И хотя воплощение на киевской сцене двух культовых женских фигур периода Третьего Рейха и Второй мировой ничего не предвещало, возможно, именно такое неожиданное появление «Марлени» ─ расшифровывающееся как Марлен Дитрих и Лени Рифеншталь ─ привлекло к центру Леся Курбаса театральную общественность, отвоевав ее у предпраздничной суеты
  • Поэтическая Санта-Барбара в Молодом театре

    Андрей Билоус поставил «Жару» по повестям Ивана Бунина

Нафаня

Досье

Нафаня: киевский театральный медведь, талисман, живая игрушка
Родители: редакция Teatre
Бесценная мать и друг: Марыся Никитюк
Полный возраст: шесть лет
Хобби: плохой, безвкусный, пошлый театр (в основном – киевский)
Характер: Любвеобилен, простоват, радушен
Любит: Бориса Юхананова, обниматься с актерами, втыкать, хлопать в ладоши на самых неудачных постановках, фотографироваться, жрать шоколадные торты, дрыхнуть в карманах, ездить в маршрутках, маму
Не любит: когда его спрашивают, почему он без штанов, Мальвину, интеллектуалов, Медведева, Жолдака, когда его называют медвед

Пока еще

Не написал ни одного критического материала

Уже

Колесил по туманным и мокрым дорогам Шотландии в поисках города Энбе (не знал, что это Эдинбург)

Терялся в подземке Москвы

Танцевал в Лондоне с пьяными уличными музыкантами

Научился аплодировать стоя на своих бескаркасных плюшевых ногах

Завел мужскую дружбу с известным киевским литературным критиком Юрием Володарским (бесцеремонно хвастается своими связями перед Марысей)

Однажды

Сел в маршрутку №7 и поехал кататься по Киеву

В лесу разделся и утонул в ржавых листьях, воображая, что он герой кинофильма «Красота по-американски»

Стал киевским буддистом

Из одного редакционного диалога

Редактор (строго): чей этот паршивый материал?
Марыся (хитро кивая на Нафаню): его
Редактор Портала (подозрительно): а почему эта сволочь плюшевая опять без штанов?
Марыся (задумчиво): всегда готов к редакторской порке

W00t?