Чехов Митницкого: трагедия личности20 декабря 2010

Текст Марыси Никитюк

Фото предоставлены театром на левом берегу Днепра

С каким бы оправданным уважением мы бы не относились к классике, надо признать, что и она устаревает и перестает с нами, современниками, говорить. В чеховских текстах есть нечто не столько устаревшее, сколько диссонирующее с нашим временем, с нами, с нашим ритмом. Меланхолия, мечтательность, неопределенность и медлительность начала 20 века, — все это не свойственно нашему миру, мы люди другого мирочувствования, мировоззрения и ритма. Единственное, на что остается уповать при постановке чеховских пьес, особенно столь облюбованных режиссерами как «Три сестры», это личность и масштаб режиссера. И, к счастью, масштаб личности Эдуарда Митницкого огромен. И Чехов в его интерпретации снова стал равен себе — своей высоте и своему пониманию трагедии личности.

Поначалу режиссер пишет свое произведение в светлых, даже несколько нарочито наивных, экзальтированных и идеалистических тонах. День рождения Ирины. Девочка в платьице, в белом банте, все как-то слишком театрально, актеры, будто вальсируют, подхватывая реплики друг друга, ненатуральный смех, глуповатое озорство. И все говорят, говорят… об отъезде и людях, которые будут жить через 200–300 лет.

Актеры в фиксированных мизансценах, то сидят на стульях в ряд, то танцуют, словно игрушечные, кукольные, ненастоящие. Но постепенно — как и в жизни — яркий свет (юности) гаснет, идеалистический голос (веры в будущее и себя) становится глуше. Малая сцена, которая в начале спектакля вмещала всех без исключения персонажей пьесы, сузилась, стала мрачной и тесной для собравшихся вместе сестер. Вот уже и тон Ирины звучит не так весело, она не едет в прекрасную Москву, она подвывает: «… в Москву, в Москву».

Атмосферу запустения, катастрофы подчеркивает «проходной двор» в доме сестер — актеры приходят из ниоткуда и куда-то в никуда уходят. Ведется диалог, а тут кто-нибудь раз да и прошмыгнет через всю сцену наискось. Вот Ирина и Барон Тузенбах играют в подобие пряток, барон с одной стороны чемоданного задника оставляет цветок, его забирает Ирина, но вместе с цветком из-за задника выходит не Тузенбах, а Соленный, Тузенбах же оказывается с другой стороны декорации. Кажется, это не дом, а вишневый сад, в котором все ищут кого-то и находят, но не те и не тех.

Второй акт с твердой уверенностью ведет зрителя к катастрофе, к краху личности. Ирина забрасывает свой итальянский, Маша изменяет мужу с женатым человеком. И становится ясно, что нарочитое изящество, инфантильная пасторальность начала спектакля были маской, очарованием еще юных детских и несформировавшихся жизней. Но маска сорвана, и, оказалось, что за жизнь и за счастье нужно бороться. А чеховские герои только устало разводят руками, мол «ну нет, так нет, будем дальше жить». И в этом «будем дальше жить» — не оптимизм, а приговор: иллюзии разбиты, впереди — мрак и брожение по узкой кромке предопределенности.

То, что происходит с Андреем (в ярчайшем исполнении Андрея Саминина), происходит со всеми, кто еще совсем недавно, буквально пол-акта назад, был молод, весел, умен и забавен. А прошло всего каких-то четыре года, и не осталось ни молодости, ни здоровья, ни задора. Андрей — взъерошенный, истеричный, интеллектуальный тип. Вначале он романтичен, экзальтирован, его нервозность — следствие любовной лихорадки. Но во втором акте — это полный отчаяния человек, который без конца врет, врет не так окружающим, как самому себе. Он то и дело повторяет, что жена его честная и порядочная женщина. И не то, что бы он не хочет видеть ее связи с Протопоповым, он это не может себе позволить. И когда он, сидя в шелковом халатике возбужденно говорит сестрам, что дом заложил за долги, а сестры по одной исчезают за задником из чемоданов, он оборачивается, — а за спиной никого.

Наташа в блестящем исполнении Татьяны Комаровой — огромное темное и в какой-то мере спасительное невежество. Она и есть тот самый гумус жизни здоровый, житейский, цепкий, чуждый мечтаниям и меланхолии. Плотская и плоская Наташа — доброе, улыбчивое животное, — по-хозяйски берет на руки Андрея (может себе это позволить, поскольку физически больше его), а позже Ольгу и качает их, как детей. В мире трех сестер это она ходит в потемках со свечей, — человек, которому нужно так мало, что он и не задумывается взять. Но в Наташе Комаровой нет зла, или злого умысла, она хоть и примитивна, но добра.

У Льва Сомова роль второго плана, он играет Кулыгина Федора Ильича, мужа Маши. Но исполнение Сомова — первоклассно, он как всегда делает свой образ очень объемным, обжитым, колоритным, неоднозначным. В его исполнении образ становится глубже, чем сам персонаж. С одной стороны, глупый человек, а с другой бесконечно любящий свою жену, видящий как на его глазах рушиться его же счастье. В начале это неустанный болтун с бантом-бабочкой в синем пиджаке, который, придя в дом, говорит, пританцовывая. В конце это тихий нервный, человек, вскакивающий от одного только взгляда жены.

Мир трех сестер герметичен — там только они да их мечты о Москве, в сущности никуда сестры и не собирались ехать, им нужно было заполнить житейскую скуку, нарисовать себе мечту. Исполнять ее… это же совсем другое дело.

Финал жесткий. Барон как единственное светлое и активно действующее лицо в спектакле — убит, военные уехали, доктор с остекленевшими глазами тоже собирается, дом заставлен, Москвы как отрадного маячка впереди больше нет. И почти крича свое «еще немного и мы узнаем, зачем живем, зачем страдаем», и «милые сестры жизнь наша еще не кончена», Ольга собирает чемоданы и выбрасывает их за стену-задник из таких же чемоданов (лаконичная декорация Олега Лунева). Сестры ей помогают, и в этом действии — отчаяние и крах всех иллюзий и надежд. Кончено. В физическом смысле жизнь сестер еще не завершена, но их духовная смерть очевидна. Заканчивается спектакль пронзительной игрой на трубе, которая не поет, а кричит об утраченных жизнях. «Три сестры» на Левом берегу — это спектакль-отчаяние, это крик о том, как жизнь затягивает в свой неизбежный бег, подменяя мечты реальностью, это крик о крахе.


Другие статьи из этого раздела
  • Обмежені можливості

    Стас Жирков поставив виставу про людські вади, страхи і втрати
  • «Сніданок з ворогом»: дещо інше, ніж вистава

    Антон Романов поставив п'єсу не за Аррабалем у Черкаському театрі
  • ZELYONKA №7: опыт эмпатии и душевной открытости

    12 зарисовок о фестивале современного танца в Киеве
  • «Олений дом» и олений ум

    «Олений дом» — странное действие, вольно расположившееся на территории безвкусного аматерства. Подобный «сочинительский театр» широко представлен в Северной Европе: режиссер совместно с труппой создает текст на остросоциальную тему, а затем организовывает его в форму песенно-хореографического представления. При такой «творческой свободе» очень кстати приходится контемпорари, стиль, который обязывает танцора безукоризненно владеть своим телом, но часто прикрывает чистое профанство. Тексты для таких представлений являются зачастую чистым полетом произвольных ассоциаций и рефлексий постановщика-графомана.

Нафаня

Досье

Нафаня: киевский театральный медведь, талисман, живая игрушка
Родители: редакция Teatre
Бесценная мать и друг: Марыся Никитюк
Полный возраст: шесть лет
Хобби: плохой, безвкусный, пошлый театр (в основном – киевский)
Характер: Любвеобилен, простоват, радушен
Любит: Бориса Юхананова, обниматься с актерами, втыкать, хлопать в ладоши на самых неудачных постановках, фотографироваться, жрать шоколадные торты, дрыхнуть в карманах, ездить в маршрутках, маму
Не любит: когда его спрашивают, почему он без штанов, Мальвину, интеллектуалов, Медведева, Жолдака, когда его называют медвед

Пока еще

Не написал ни одного критического материала

Уже

Колесил по туманным и мокрым дорогам Шотландии в поисках города Энбе (не знал, что это Эдинбург)

Терялся в подземке Москвы

Танцевал в Лондоне с пьяными уличными музыкантами

Научился аплодировать стоя на своих бескаркасных плюшевых ногах

Завел мужскую дружбу с известным киевским литературным критиком Юрием Володарским (бесцеремонно хвастается своими связями перед Марысей)

Однажды

Сел в маршрутку №7 и поехал кататься по Киеву

В лесу разделся и утонул в ржавых листьях, воображая, что он герой кинофильма «Красота по-американски»

Стал киевским буддистом

Из одного редакционного диалога

Редактор (строго): чей этот паршивый материал?
Марыся (хитро кивая на Нафаню): его
Редактор Портала (подозрительно): а почему эта сволочь плюшевая опять без штанов?
Марыся (задумчиво): всегда готов к редакторской порке

W00t?