Когда Народ и Чума едины04 января 2016

 

Текст Елены Мигашко

Фото Оли Повознюк

 

«Они больше ходили на репетиции, нужно повторять за ними»,

«...Режиссер этого спектакля окончил ГИТИС?... Что-то я сомневаюсь»

Из сцен спектакля «Осадное положение» 

На сцене три черные дощатые платформы и горшки с сухими цветами, торчащими из земли. Актеры разодетые в старые свитера, но с босыми ногами, заполняют собой площадку. Они держат паузу. Они знают: зрители ждут, когда что-то начнется, когда что-нибудь станет ясно. Но актеры молчат. Практически не нарушая тишину, кто-то из них неподвижно произносит: «Я мечтала играть Джульетту». За ее спиной отзывается другой: «Сэндвич очень хочется». Потом – третий, уже более развязно, но в такой же манере: «Нет, я понимаю, театр – это искусство... Но какого черта я в каждом втором спектакле играю босой?». За его спиной – «С горчицей». Поначалу все они смотрят немигающим взглядом в одну точку и не нарушают общей статуарности сцены. По центру, на одной из черных платформ, стоит фигура в пышном черном платье. Актриса (Настасья Зюркалова) возвышается над остальными и держит на вытянутой руке яркий сочный апельсин – как солнце. Кто-то из актеров, озвучивающих свои мысли вслух, спрашивает: «Почему Чума стоит с апельсином?» И, разумеется, не получает никакого ответа. Никто из них не получает никакого ответа на свои желания, возмущения, бытовые комментарии. Объединенные единой мизансценой, герои слушают только себя. Разворачивается простая и точная картина всеобщей зацикленности: каждый здесь один, у каждого своя «хата скраю».

Вдруг актеры выходят из застывшего состояния и начинают ходить по кругу, случайно сбивая горшки, ковыряться в земле – как-то действовать. Смешно и нелепо соединяясь друг с другом, они гонятся за будто бы увиденной кометой, наконец, «строят» эту комету из собственных тел – этим самым космическим «предзнаменованием» начинается «Осадное положение» у Камю.

Для режиссера Тины Еременко пьеса Альбера Камю – всего лишь повод. Точно так же, как для самого Камю написание инсценировки по мотивам своего романа – повод поработать над замыслом спектакля с Жаном-Луи Барро. В версии Еременко, Bilyts Art Centre показывает своеобразный, во многом иронический набор этюдов, объединенных единой темой – темой вторжения Чумы в жизнь человека. Наигравшись и набегавшись по сцене, поиграв со зрителем (Чума незаметно сходит с пьедестала и падает в обморок; актеры просят зрителей вызвать «Скорую»), участники спектакля начинают играть тему.

Герои вдруг оказываются перед фактом – теперь ими будет управлять абсолютный закон и порядок. Они дают начало новой эре, оживляют своего будущего властителя. Разбушевавшаяся масса начинает метаться по сцене, выкрикивая реплики Хора из текста пьесы: «Ничего не произошло! Ничего не произошло!». Их хватают, бросают на пол, отталкивают и бьют помощники нового режима – из заколдованного круга не выйдет никто. В это время музыканты на соседней площадке играют на электрогитаре и барабанах, а Настасья Зюркалова, снова оказавшись на возвышении, громко дышит и сжимает в руке черный, как и пышное платье, мячик. Внешне это напоминает мышечные сокращения живого сердца, и Чума безапелляционно диктует под сердечный ритм свой устав – о том, что в ее правлении нет никакой патетики, а есть только справедливость и система. О том, что отныне каждый из жителей города обязуется молчать и носить кляп во рту. О том, что с этого момента вводится осадное положение.

Настасья Зюркалова, отличающаяся от остальных участников спектакля игрушечной хрупкостью и почти кукольным лицом, производит особый эффект. Чума, т.е. беспощадная тоталитарная система, захватившая город, не смотрится страшным чудовищем – в ней нет ни грубости, ни уродства. Она – элегантна и как бы незаметна, вызывает скорее жалость, чем страх, ее невозможно увидеть и сразу понять. Такая Чума может просочиться куда угодно.

Как и в каждом мифе о столкновении человека с системой, история Bilyts Art Centre не могла обойтись без бунта. И герои спектакля – народная масса в старых свитерах и серых брюках – в конце концов, решаются на бунт. Ощущение суматохи, толпы и «потасовки» поддерживает и электронная музыка. Чума выпускает из рук черный мячик – символ власти, и за ним в погоню бросается вся орава исполнителей. Актеры заполняют движением сцену, наматывают круги возле обессиленной Чумы, но музыка понемногу стихает, фигуры соединяются в единую «человеческую многоножку», свалку борющихся тел. Наконец, при полной тишине, «масса», дышащая громко и сложно, словно бы «расплетается» по полу. Под грудой уставших от драки оказываются двое – они все еще пытаются отобрать друг у друга черный мяч. Когда и они устанут – кто-то произнесет только «Бунт ничего не решает».

Ведь все в спектакле понятно и без слов. Герои, сплетенные единый массив, борющиеся за власть и черный мячик медленно рассыпались на разбитых и утихомиренных одиночек. Другие за их спинами все еще продолжали бороться. Когда вынырнули самые стойкие – последние двое, Чума словно бы была довольна своей работой. Ведь и правда, все получилось «без патетики, только власть и абсолютный порядок».

 

В последней части «Осадное положение» потерпевшие крах бунтовщики читают короткие монологи об отношении к революции и бунту. Кто-то говорит «Я отказываюсь жить в системе», кто-то – признается, что не знает, как изменить мир, «не желающий вставать с колен». И даже Чума превращается в обыкновенное типажное лицо и рассказывает о том, как бессмысленны все грубости революции, как она не собирается в них участвовать, но ведь ей не все равно – просто она пытается «брать» помощью и добротой. Один из персонажей встает и говорит: «Как я не люблю всех этих спектаклей про войну и АТО, всех этих плохих финалов. Так хочется, чтобы был хороший финал. Вот просто – хороший финал». И актеры, поднявшись, уходят за сцену, что-то тихо обсуждая между собой. Их разговоры еще доносятся в зал, когда один из них – выходит к зрителям и, имитируя голос типичного ведущего какого-нибудь «Радио Шансон» («Эта песня посвящается всем нашим любимым женщинам...», «Любите и будьте любимы...») начинает, вместе с музыкантами, громко петь песню Филипа Киркорова. Зал взрывается. Вот оно – настоящее отсутствие патетики, мощь абсурда и самоиронии.


Другие статьи из этого раздела
  • Театр по колу

    Вперше на київській сцені, в Молодому театрі, свою роботу представив режисер Андрій Бакіров, який ставить спектаклі по всій Україні. Для київського дебюту він обрав п’єсу безкомпромісного песиміста, відомого французького драматурга ХХ ст. Жана Ануя «Коломба». Завдання амбіційне і важке, з огляду на те, що улюбленим жанром Ануя була трагедія. А його світи — це завжди жорстоке зіткнення і протиставлення ідеалу з реальністю. На сцені стрімко розгортається трагедія кинутого зрадженого ідеаліста
  • Приглашение на казнь

    В новом киевском театре «Мизантроп» поставили, возможно, лучший роман В. Набокова
  • Театральна Біла Церква

    Перший Всеукраїнський фестиваль молодої української режисури пройшов у стінах Білоцерківського Київського академічного обласного музично-драматичного театру імені Панаса Саксаганського. Захід було присвячено 125-ій річниці з дня народження відомого українського режисера, драматурга й актора Леся Курбаса
  • Комедия крика

    Спектакли Алексея Лисовца отличаются очень красивым и сложным постановочным рисунком: никто из актеров на себя одеяло не тянет, все как один проделывают точечную, скрупулезную работу, действуя слаженно и не выбиваясь из рисунка мастера. Эта же хрупкая ювелирная режиссура присутсвует и в его новой постановке в Театре драмы и комедии на Левом берегу Днепра «Не все коту масленица»
  • Херсон и Театр

    Театр как искусство идеологическое, публичное, затратное и респектабельное в основном развивается там, где есть достаточная концентрация людей, денег, промышленности, мыслей, идей, и, вероятно, интеллектуальных снобов, то есть ─ в городах. В особых случаях понимания театра как Пути театральные труппы и их идеологи (Ежи Гротовский, Питер Брук, Шанти) уходят из городов в поисках едва уловимых вибраций вселенной, устремляются в пустыни, туда, где в тишине отчетливее слышен голос Бога.

Нафаня

Досье

Нафаня: киевский театральный медведь, талисман, живая игрушка
Родители: редакция Teatre
Бесценная мать и друг: Марыся Никитюк
Полный возраст: шесть лет
Хобби: плохой, безвкусный, пошлый театр (в основном – киевский)
Характер: Любвеобилен, простоват, радушен
Любит: Бориса Юхананова, обниматься с актерами, втыкать, хлопать в ладоши на самых неудачных постановках, фотографироваться, жрать шоколадные торты, дрыхнуть в карманах, ездить в маршрутках, маму
Не любит: когда его спрашивают, почему он без штанов, Мальвину, интеллектуалов, Медведева, Жолдака, когда его называют медвед

Пока еще

Не написал ни одного критического материала

Уже

Колесил по туманным и мокрым дорогам Шотландии в поисках города Энбе (не знал, что это Эдинбург)

Терялся в подземке Москвы

Танцевал в Лондоне с пьяными уличными музыкантами

Научился аплодировать стоя на своих бескаркасных плюшевых ногах

Завел мужскую дружбу с известным киевским литературным критиком Юрием Володарским (бесцеремонно хвастается своими связями перед Марысей)

Однажды

Сел в маршрутку №7 и поехал кататься по Киеву

В лесу разделся и утонул в ржавых листьях, воображая, что он герой кинофильма «Красота по-американски»

Стал киевским буддистом

Из одного редакционного диалога

Редактор (строго): чей этот паршивый материал?
Марыся (хитро кивая на Нафаню): его
Редактор Портала (подозрительно): а почему эта сволочь плюшевая опять без штанов?
Марыся (задумчиво): всегда готов к редакторской порке

W00t?