Коллективный сон08 июня 2016

 

Текст Елены Мигашко

Фото Богдана Логвиновского

Режиссер: Игорь Коршунов

По рассказу Ф. Достоевского «Сон смешного человека»

 

Зрителю все кажется несколько простоватым и нелепым: приглашают в пустой зал, не дают пройти к своему месту, пересекая черный квадрат линолеума – центр сцены, заставляют сидеть и ждать в тишине, а когда на сцену наконец выходит человек (за ним беспрерывно следят, ожидают какого-нибудь резкого знака, действия, громкой фразы, красочного пятна!), молчание только продолжает уплотняться. Сцену со всех сторон замыкают ряды лавок, и говорящий оказывается как бы в кругу (и в гуще) возвышающихся над ним людей. Он, аскетически неповоротливый и скованный своей белой тогой – куском ткани, повязанной вокруг тела, раздает церковные свечи, до тех пор, пока они не окажутся в руках у каждого. Девушка слева от меня посмеивается, уж слишком наивной и претенциозной кажется ей форма. Но создатели спектакля – режиссер Игорь Коршунов, актер Игорь Аронов – на пару с организаторами Дикого театра устраивают интересный эффект: еще до первых слов монолога они создают ситуацию, в которой говорящий смешон (слушатели, окружившие его, заранее чуть осуждающие рационализаторы). И что еще более важно, они расчищают пространство для голоса Достоевского, для ничем не разбавленного чтения, для непосредственного контакта со зрителем.  

«Сон смешного человека» построен на идее «убогого театра» Ежи Гротовского. От внешних атрибутов отказываются в угоду живому, насыщенному присутствию актера, в угоду непосредственному «здесь и сейчас». Этим объясняется экстремальный аскетизм «Сна смешного человека». Ткань, повязанная на теле, расстилается белым квадратом посреди черного квадрата сцены. Из средств выразительности – только визуальное пятно аристократической белизны и тело самого актера. Игорь Аронов бесконечно комкает ткань, мнет её в ногах; в ней барахтаются, словно в волнах. Сам актерский персонаж – нечто среднее между ранее изобретенным Мышкиным и образом Христа. «Русский прогрессист» и блаженный, идеалист со снятой кожей, «гнусный петербуржец» и болезненный мечтатель-маргинал.

Моноспектакль по рассказу Достоевского родился в Одесском Театре на Чайной еще в 2010 году. Игорь Аронов выходец киевских театральных студий («Черный квадрат», затем лаборатория «ДАХа»), с тех пор работает в Польше (с творческой программой «Гауде Полония», Сentrum Kultury, neTTheatre, институтом им. Е. Гротовского и др.), а в Украине представляет компанию Dollmen. Актер уже множество раз показал спектакль как в Одессе, так и в Киеве, и на этот раз «Дикий театр» организовал киевские гастроли в Центре им. Курбаса.

После первого получаса актерские пластические находки, как и интонации, почти исчерпывают себя. Несмотря на это, за сценой следить не прекращаешь. Возможно, потому, что не прекращаешь следить за мыслью самого Достоевского. Игорь Аронов, даже с его криком и полушепотом, нервозной жестикуляцией и разбухшими венами на шее, превращается в такую себе аудиокнигу, позволяющую помедитировать, заглянуть в себя. И вот, как при чтении старого бумажного томика, перед глазами уже не актер и белая тряпка, не противоположный ряд зрителей, а петербуржская комната с красным креслом, потекшая свеча, описанный револьвер, темный перекресток, в центре которого –  ты сам, конечно, такой же «смешной», как и герой Достоевского. После описания зияющей внутренней пустоты и полного равнодушия, после фактического решения себя убить, следует описание сна: герой, переживший фиктивную смерть, видит нечто, напоминающее мир до познания Добра и Зла. Точнее – до умения присваивать и разделять. Знание о предмете содержит в себе идею обладания предметом. Современный человек-рефлексант, препарирующий и анализирующий мир, в погоне за знанием теряет простую способность быть и проживать. 

«А вместе с тем, все могло бы наладиться в один только час…» - говорит Игорь Аронов, и продолжает описывать неземную любовь воображаемых, никогда не существовавших людей, их сновидческий остров, их детей и их блаженство. Напротив меня девушка в кружевной блузке сидит и трогательно плачет. Должно быть, тоже видит перед собой не начитывающего актера, а песни и пляски, райский уголок и его обычаи. Обходя сюжетную игру, визуально-ассоциативные находки и даже иллюстративность, создатели спектакля делают акцент на состоянии актера. Но образы, возникающие в тексте, оказываются сильнее, скрадывают этот прием, делают его несущественным.

Под конец все остаются наедине со своей свечой – послушать Баховское «Erbarme dich». Постановка Достоевского, с ее полностью литературным, описательным характером, и впрямь напоминает богослужение в миниатюре. Театр оставляет тебя наедине с разыгравшимся катарсисом твоего воображение, переживанием пронзительного конфликта реальности и мечты. «Есть ли еще способы пережить нечто подобное?» - спрашиваешь себя. И тут же отвечаешь: «Конечно, есть». «Например, замкнуться с толстой книгой в собственной квартире».  


Другие статьи из этого раздела
  • «Месяц в деревне». Как посмотреть…

    Речь пойдет о премьере ТЮЗа, о постановке Валентина Козьменко-Делинде, о спектакле по пьесе Ивана Тургенева «Месяц в деревне»… Очень хотелось бы, чтобы нарочитая вульгарность, лобовой фрейдизм и растерянность актеров в прочтении образов были результатом глубоко продуманной и тонко реализованной режиссерской иронии. И не над Тургеневым, разумеется, а над собой. Есть большое желание прочесть всё увиденное как исключительно изысканный интеллектуальный стеб, ибо в противном случае нет тех средств, коими можно было бы измерить размах безнадежной пошлости этого театрального опуса.
  • Фантасмагории чешского театра

    Пражская литературная школа наиболее известна в мире мрачной мистикой Франца Кафки, а также магической готикой Густафа Майринка. Одним из представителей этой условной группы был и чешский немец Иоганнес Урцидиль, менее известный русскоязычному читателю. Широкая популярность к Урцидилю как к поэту и новеллисту, автору коротких рассказов пришла в 1950-м году. Чехи, хорошо прочувствовав природу своего литературного наследия, а также мистический дух Праги, воплощают его в театре, основные черты которого: интеллектуальность, фантасмагория, примат темного сюрреалистического начала.
  • «Тарарабумбия. Шествие»

    Крымову удается на уровне конкретных образов проследить взаимосвязь разных чеховских сюжетов, в том числе и на уровне образов совершенно бесплотных
  • Последние крохи тепла: «Калека с острова Инишмаан»

    «Калеку из острова Инишмаан» пришел посмотреть неполный зал — заядлый театрал и рисковый киевский зритель, которому паника ни по чем. Нужно сказать, что театральный зритель наверное самый смелый зритель, в преддверии паники те, кто осмелился прийти, увидели лучший спектакль из ирландской серии «Театра У Моста», а заодно чуть ли не самый красивый и стоящий спектакль, показанный в Киеве с начала сезона. К тому же «Калека» — это лучшая пьеса Мартина МакДонаха на сегодняшний день
  • Дайсуке Миура: театр шока и подглядывания

    Одним из самых ярких представителей японского театра последней волны является Дайсуке Миура, режиссер и драматург, создающий жесткие, если не жестокие картины мира, не без наслаждения преподнося их зрителю. Плотоядный, физиологический, зацикленный на темах секса, насилия, обличающий самые темные стороны человеческой души, Дайсуке Миура вошел в театральный мир Японии в 2000-х годах.

Нафаня

Досье

Нафаня: киевский театральный медведь, талисман, живая игрушка
Родители: редакция Teatre
Бесценная мать и друг: Марыся Никитюк
Полный возраст: шесть лет
Хобби: плохой, безвкусный, пошлый театр (в основном – киевский)
Характер: Любвеобилен, простоват, радушен
Любит: Бориса Юхананова, обниматься с актерами, втыкать, хлопать в ладоши на самых неудачных постановках, фотографироваться, жрать шоколадные торты, дрыхнуть в карманах, ездить в маршрутках, маму
Не любит: когда его спрашивают, почему он без штанов, Мальвину, интеллектуалов, Медведева, Жолдака, когда его называют медвед

Пока еще

Не написал ни одного критического материала

Уже

Колесил по туманным и мокрым дорогам Шотландии в поисках города Энбе (не знал, что это Эдинбург)

Терялся в подземке Москвы

Танцевал в Лондоне с пьяными уличными музыкантами

Научился аплодировать стоя на своих бескаркасных плюшевых ногах

Завел мужскую дружбу с известным киевским литературным критиком Юрием Володарским (бесцеремонно хвастается своими связями перед Марысей)

Однажды

Сел в маршрутку №7 и поехал кататься по Киеву

В лесу разделся и утонул в ржавых листьях, воображая, что он герой кинофильма «Красота по-американски»

Стал киевским буддистом

Из одного редакционного диалога

Редактор (строго): чей этот паршивый материал?
Марыся (хитро кивая на Нафаню): его
Редактор Портала (подозрительно): а почему эта сволочь плюшевая опять без штанов?
Марыся (задумчиво): всегда готов к редакторской порке

W00t?