Коллективный сон08 июня 2016

 

Текст Елены Мигашко

Фото Богдана Логвиновского

Режиссер: Игорь Коршунов

По рассказу Ф. Достоевского «Сон смешного человека»

 

Зрителю все кажется несколько простоватым и нелепым: приглашают в пустой зал, не дают пройти к своему месту, пересекая черный квадрат линолеума – центр сцены, заставляют сидеть и ждать в тишине, а когда на сцену наконец выходит человек (за ним беспрерывно следят, ожидают какого-нибудь резкого знака, действия, громкой фразы, красочного пятна!), молчание только продолжает уплотняться. Сцену со всех сторон замыкают ряды лавок, и говорящий оказывается как бы в кругу (и в гуще) возвышающихся над ним людей. Он, аскетически неповоротливый и скованный своей белой тогой – куском ткани, повязанной вокруг тела, раздает церковные свечи, до тех пор, пока они не окажутся в руках у каждого. Девушка слева от меня посмеивается, уж слишком наивной и претенциозной кажется ей форма. Но создатели спектакля – режиссер Игорь Коршунов, актер Игорь Аронов – на пару с организаторами Дикого театра устраивают интересный эффект: еще до первых слов монолога они создают ситуацию, в которой говорящий смешон (слушатели, окружившие его, заранее чуть осуждающие рационализаторы). И что еще более важно, они расчищают пространство для голоса Достоевского, для ничем не разбавленного чтения, для непосредственного контакта со зрителем.  

«Сон смешного человека» построен на идее «убогого театра» Ежи Гротовского. От внешних атрибутов отказываются в угоду живому, насыщенному присутствию актера, в угоду непосредственному «здесь и сейчас». Этим объясняется экстремальный аскетизм «Сна смешного человека». Ткань, повязанная на теле, расстилается белым квадратом посреди черного квадрата сцены. Из средств выразительности – только визуальное пятно аристократической белизны и тело самого актера. Игорь Аронов бесконечно комкает ткань, мнет её в ногах; в ней барахтаются, словно в волнах. Сам актерский персонаж – нечто среднее между ранее изобретенным Мышкиным и образом Христа. «Русский прогрессист» и блаженный, идеалист со снятой кожей, «гнусный петербуржец» и болезненный мечтатель-маргинал.

Моноспектакль по рассказу Достоевского родился в Одесском Театре на Чайной еще в 2010 году. Игорь Аронов выходец киевских театральных студий («Черный квадрат», затем лаборатория «ДАХа»), с тех пор работает в Польше (с творческой программой «Гауде Полония», Сentrum Kultury, neTTheatre, институтом им. Е. Гротовского и др.), а в Украине представляет компанию Dollmen. Актер уже множество раз показал спектакль как в Одессе, так и в Киеве, и на этот раз «Дикий театр» организовал киевские гастроли в Центре им. Курбаса.

После первого получаса актерские пластические находки, как и интонации, почти исчерпывают себя. Несмотря на это, за сценой следить не прекращаешь. Возможно, потому, что не прекращаешь следить за мыслью самого Достоевского. Игорь Аронов, даже с его криком и полушепотом, нервозной жестикуляцией и разбухшими венами на шее, превращается в такую себе аудиокнигу, позволяющую помедитировать, заглянуть в себя. И вот, как при чтении старого бумажного томика, перед глазами уже не актер и белая тряпка, не противоположный ряд зрителей, а петербуржская комната с красным креслом, потекшая свеча, описанный револьвер, темный перекресток, в центре которого –  ты сам, конечно, такой же «смешной», как и герой Достоевского. После описания зияющей внутренней пустоты и полного равнодушия, после фактического решения себя убить, следует описание сна: герой, переживший фиктивную смерть, видит нечто, напоминающее мир до познания Добра и Зла. Точнее – до умения присваивать и разделять. Знание о предмете содержит в себе идею обладания предметом. Современный человек-рефлексант, препарирующий и анализирующий мир, в погоне за знанием теряет простую способность быть и проживать. 

«А вместе с тем, все могло бы наладиться в один только час…» - говорит Игорь Аронов, и продолжает описывать неземную любовь воображаемых, никогда не существовавших людей, их сновидческий остров, их детей и их блаженство. Напротив меня девушка в кружевной блузке сидит и трогательно плачет. Должно быть, тоже видит перед собой не начитывающего актера, а песни и пляски, райский уголок и его обычаи. Обходя сюжетную игру, визуально-ассоциативные находки и даже иллюстративность, создатели спектакля делают акцент на состоянии актера. Но образы, возникающие в тексте, оказываются сильнее, скрадывают этот прием, делают его несущественным.

Под конец все остаются наедине со своей свечой – послушать Баховское «Erbarme dich». Постановка Достоевского, с ее полностью литературным, описательным характером, и впрямь напоминает богослужение в миниатюре. Театр оставляет тебя наедине с разыгравшимся катарсисом твоего воображение, переживанием пронзительного конфликта реальности и мечты. «Есть ли еще способы пережить нечто подобное?» - спрашиваешь себя. И тут же отвечаешь: «Конечно, есть». «Например, замкнуться с толстой книгой в собственной квартире».  


Другие статьи из этого раздела
  • МегаФауст

    Я, Иоганн Фауст, собственной рукой отдаю Мефистофелю: душу, тело, машину перед театром, квартиру в центре города, детскую игрушку Чебурашка (со слезами), театральные награды и серию постеров Мадонны… ─ дополненный и адаптированный к условиям современности договор Фауста с Мефистофелем
  • Исмена, дочь Эдипа

    Лариса Парис похожа на колдунью: экзальтация, парики, легкая манерность и ритмика повторяющихся движений. Она экстравагантна, гостеприимна и всегда чрезвычайно женственна. Попадая на спектакль в  «Студию Парис» на Гарматной, 4, в самом воздухе улавливаешь женское дыхание, легкое скольжение невидимой женской руки, будто тени разных героинь Парис по-кошачьи пробираются между зрителями. А в глубине зала на плетеной скамье сидит в черных одеждах с необъятной розовой шалью Она — героиня сегодняшнего спектакля.
  • Театр і революція. творчість познанських «вісімок»

    У Польщі Театр Восьмого Дня вже став класичним, пройшовши довгий шлях від студентського театру поезії до театру європейського рівня. «Вісімки» спробували вдосталь різноманітних технік та напрямків (включно із методою містеріального театру Гротовського) до того, як зрозуміли, що саме вони прагнуть доносити людям. Цей театр можна назвати послідовником театру Ервіна Піскатора та в дечому навіть Мейєрхольда.
  • Вариации на тему любви

    Одна из премьер, которой порадовал своего зрителя киевский Молодой театр — «Загадочные вариации» Эрика-Эммануэля Шмитта. И надо сказать, ставка на культового французского драматурга сыграла.

Нафаня

Досье

Нафаня: киевский театральный медведь, талисман, живая игрушка
Родители: редакция Teatre
Бесценная мать и друг: Марыся Никитюк
Полный возраст: шесть лет
Хобби: плохой, безвкусный, пошлый театр (в основном – киевский)
Характер: Любвеобилен, простоват, радушен
Любит: Бориса Юхананова, обниматься с актерами, втыкать, хлопать в ладоши на самых неудачных постановках, фотографироваться, жрать шоколадные торты, дрыхнуть в карманах, ездить в маршрутках, маму
Не любит: когда его спрашивают, почему он без штанов, Мальвину, интеллектуалов, Медведева, Жолдака, когда его называют медвед

Пока еще

Не написал ни одного критического материала

Уже

Колесил по туманным и мокрым дорогам Шотландии в поисках города Энбе (не знал, что это Эдинбург)

Терялся в подземке Москвы

Танцевал в Лондоне с пьяными уличными музыкантами

Научился аплодировать стоя на своих бескаркасных плюшевых ногах

Завел мужскую дружбу с известным киевским литературным критиком Юрием Володарским (бесцеремонно хвастается своими связями перед Марысей)

Однажды

Сел в маршрутку №7 и поехал кататься по Киеву

В лесу разделся и утонул в ржавых листьях, воображая, что он герой кинофильма «Красота по-американски»

Стал киевским буддистом

Из одного редакционного диалога

Редактор (строго): чей этот паршивый материал?
Марыся (хитро кивая на Нафаню): его
Редактор Портала (подозрительно): а почему эта сволочь плюшевая опять без штанов?
Марыся (задумчиво): всегда готов к редакторской порке

W00t?