Опера на энтузиазме21 декабря 2014

 

Текст: Любовь Морозова

Фото: repor.to


В конце августа киевские академические музыканты впервые собрались вместе в рамках школы-резиденции перед «Гогольфестом». Третий гастрольный проект Влада Троицкого – после этно-хаос группы «ДахаБраха» и фрик-кабаре «Dakh Daughters» – опера «Кориолан», должна была сорвать бурные аплодисменты в Украине и уехать покорять Европу. Однако результат, который киевляне увидели в конце ноября в стенах Центра культуры и искусств НТУУ «КПИ», заставляет сомневаться в его европейских перспективах.

Метод сочинения оперы с самого начала вызвал скепсис в музыкальной среде: инструменталисты и вокалисты должны были совместно сымпровизировать двухчасовой спектакль, а затем заучить удачные моменты, оставив зазоры для концертных импровизаций. Очевидных примеров, где автором партитуры был бы коллективный разум, а не отдельный автор, в голову не приходило. Зато вспоминались неудачные опыты групповых импровизаций, особенно в академической среде. В джазе с этим проще – принцип джем-сейшена заключается в том, что музыканты собственные импровизации нанизывают на заданные темы, так называемые джазовые стандарты (они же –  evergreens), большинство которых первоначально были поп-песнями конца XIX – начала XX веков, песнями из бродвейских мюзиклов или из голливудских кинофильмов. То есть, у импровизации присутствует определенный фундамент, подвижное базируется на неподвижном. Влад Троицкий же предложил музыкантам прямо противоположный путь – выкристаллизовать конечный продукт в ходе импровизаций, однако, как показала премьера, твердый осадок выпал далеко не во всех сосудах. Большинство из них так и остались стекляшками с мутной водой.

До того, как продемонстрировать премьеру, музыканты дважды «обкатали» фрагменты будущей оперы. Первый раз это случилось в сентябре на «Гогольфесте», второй – через месяц на форуме «Донкульт». Оба раза «Кориолан» представляли в концертной версии, без театрализации и предоставления слушателям печатного либретто. Увязать услышанное с текстом Шекспира при этом было сложно. Понять, что в одной из эффектных групповых сцен вокалисты скандируют «Рим, Рим», а не «ррры, ррры» – тоже нелегко. И в то же время, как и в любом другом проекте Троицкого, здесь присутствовала звуковая магия, много сильных эмоций и, если так можно выразиться, отлично созданное настроение – меланхолично-медитативное (понятно, с самим «Кориоланом» мало связанное).

За четыре месяца подготовки будущей оперы не появилось главного: профессионализма. Не секрет, что все это время оперная труппа работала на голом энтузиазме – по сути, это была не серьезная работа, а кружок по интересам. Все участники проекта зарабатывали искусством в других местах, а здесь получали моральные дивиденды – общение с Владом Троицким, навыки актерской игры и т.п. У оперы был сказочный пиар, а каждого из участников (всего их было 12 – 6 вокалистов и 6 инструменталистов) отдельно представили в программках. С другой стороны, если проект с финансовой стороны выглядел как художественная самодеятельность, то таковым он оказался и в творческом плане.

Одновременно «Кориолан» не стал и школой для оперных певцов – для этого нужно было хотя бы пригласить преподавателей, которые занимались бы с музыкантами вокалом, хоровой подготовкой и пантомимой. На всем этом то ли сэкономили, то ли не сочли необходимым. В результате со сцены звучала не то чтобы откровенная фальшь, но согласованной вертикали не получилось ни разу.

Оперу, фактически, вытащили на себе два человека – вокалистка Марьяна Головко и электронщик Антон Байбаков. Первая придумала и исполнила самые интересные номера. Два из них основывались на цитировании – это ирландская антивоенная протестная песня конца XVIII века «Johnny I Hardly Knew Ya» с запоминающимися повторами «Hurroo Hurroo» и сирийский распев «Христос Воскресе», воспринимаемый как роскошная песня Шехеразады. Третьим номером была совместная работа Марьяны и Антона Байбакова – положенный на музыку 36-й сонет Шекспира – «Let me confess that we two must be twain». Она стала лирическим центром произведения – любовный дуэт Виргилии и Кая Марция (Антон Литвинов) под нежный звон бубенчиков и перекличек виолончели (в руках Жанны Марчинской) со скрипкой (Артем Дзегановский). Музыканты между собой называли Виргилию «душой» оперы – ее божественную природу подчеркивало пение на английском языке, отстранявшее жену Кориолана от украиноязычной действительности. Виргилии оказалось так много, что, фактически, состоялось то же смещение акцентов, которое когда-то проделал Петр Чайковский в своем «Евгении Онегине», когда вывел Татьяну главной героиней «лирических сцен». В «Кориолане» же Троицкого главным оказался не Кай Марций, а Виргилия.

Уже упомянутый Антон Байбаков «сшил» общее действо своей музыкой, выступающей то фоном, то первым планом. В основном это была лаунж-музыка. Его присутствие в проекте еще дальше отодвинуло первоначальную задумку – написать так называемую «новую оперу». Хотя такого жанрового определения не существует в природе, но в целом понятно, чего хотел Троицкий – языком современной классической музыки написать оперу. Под само определение «новой музыки» чего только не подпадает, но главное ее отличие от всех других – это актуальность языка (и, чаще всего, его радикализм) и опора на традиции классической музыки. Среди традиций главные, пожалуй, – это интеллектуализм, превалирующий над развлекательностью, тщательная проработка деталей и наличие партитур, скажем так, многоразового использования. Ни одного из этих трех компонентов, в конечном счете, «Кориолану» добиться не удалось.

От постановки к постановке опера все дальше мигрировала в область развлекательной музыки. Троицкий поставил ее на своеобразные «костыли», привинтив тексты к ярким жанрам – регги, танго, колыбельным, духовным песнопениям и маршам. Что-то подобное сто лет назад сделали додекафонисты, когда попытались придать форму своим 12-тоновым экспериментам – для этого сгодились и баркаролы, и серенады, и пассакалии и еще много чего. Та музыка пережила век своих создателей. Переживет ли эта – пока утвердительного ответа нет. Увы, ноябрьская премьера была лишь черновиком оперы с многочисленными помарками и рожицами на полях.

Следующий показ «Кориолана» состоится в Киеве 28 февраля.


Другие статьи из этого раздела
  • Слова (не) мають значення

    Київ побачив «Розділові» за текстами Сергія Жадана
  • Испорченный Чехов

    Прочитанная в Киеве пьеса Павла Демирского «Бриллианты — это уголь, который хорошо над собой поработал» — не самая удачная работа драматурга. Текст, который якобы является продолжением «Дяди Вани» А.П. Чехова, на самом деле — его унылая осовремененная карикатура. Сквозь уже знакомые судьбы чеховских героев проходят чисто авторские социальные клише о  «гражданском обществе», «социальной справедливости», «корзине потребителя» и т.п.
  • Принудительное развлечение Пустотой

    На фестивале «Нитра» был продемонстрирован довольно забавный — с точки зрения формы — спектакль — «Принудительное развлечение». Это комикс, озвученный актерами в режиме реального времени, где главным героем является экран, на который проецируют стоп-кадры сюжета. Ожившие комиксы прекрасно отражают дух нашего времени, в котором рисованные картинки давно вытеснили серьезную литературу. Да и сама история сделана по лекалу компьютерной игры, смысл которой сводится к тому, чтобы выжить.
  • Когда Народ и Чума едины

    В Bilyts Art Centre показали спектакль о борьбе за власть и пребывание в страхе
  • 50-ый Дядя Ваня

    Пять лет назад в Киеве состоялось редкое для нашей столицы театральное совпадение. Два киевских режиссера, худруки двух муниципальных театров, В. Малахов и Ст. Моисеев поставили в одном сезоне пьесу А. Чехова — «Дядя Ваня». Театральная общественность резко поделилась по линии гуманистического передела: Чехов человечный, сопереживающий и сожалеющий и Чехов саркастичный, едкий и обличающий. Одни были в восторге от малаховского просветленного, обнадеживающего, вселяющего веру «Дяди Вани», другим больше по вкусу пришелся мрачный, беспросветный вариант Моисеева.

Нафаня

Досье

Нафаня: киевский театральный медведь, талисман, живая игрушка
Родители: редакция Teatre
Бесценная мать и друг: Марыся Никитюк
Полный возраст: шесть лет
Хобби: плохой, безвкусный, пошлый театр (в основном – киевский)
Характер: Любвеобилен, простоват, радушен
Любит: Бориса Юхананова, обниматься с актерами, втыкать, хлопать в ладоши на самых неудачных постановках, фотографироваться, жрать шоколадные торты, дрыхнуть в карманах, ездить в маршрутках, маму
Не любит: когда его спрашивают, почему он без штанов, Мальвину, интеллектуалов, Медведева, Жолдака, когда его называют медвед

Пока еще

Не написал ни одного критического материала

Уже

Колесил по туманным и мокрым дорогам Шотландии в поисках города Энбе (не знал, что это Эдинбург)

Терялся в подземке Москвы

Танцевал в Лондоне с пьяными уличными музыкантами

Научился аплодировать стоя на своих бескаркасных плюшевых ногах

Завел мужскую дружбу с известным киевским литературным критиком Юрием Володарским (бесцеремонно хвастается своими связями перед Марысей)

Однажды

Сел в маршрутку №7 и поехал кататься по Киеву

В лесу разделся и утонул в ржавых листьях, воображая, что он герой кинофильма «Красота по-американски»

Стал киевским буддистом

Из одного редакционного диалога

Редактор (строго): чей этот паршивый материал?
Марыся (хитро кивая на Нафаню): его
Редактор Портала (подозрительно): а почему эта сволочь плюшевая опять без штанов?
Марыся (задумчиво): всегда готов к редакторской порке

W00t?