В вашем зале носорог15 сентября 2014

Андрей Приходько поставил Эжена Ионеско в Театре Франка

 

Текст Жени Олейник

Фото Валерии Ландар

Премьера «Носорогов», ознаменовавшая начало нового сезона в Театре Ивана Франка, напомнила об истории из Херсонского художественного музея, рассказанной однажды тамошним художником Стасом Волязловским. Отчаявшись привлечь посетителей полотнами Врубеля и Пимоненка, руководство начало устраивать в залах выставки экзотических животных. После «Носорогов» начинаешь думать, что режиссер преследовал те же цели, что и херсонские музейщики.

Надо сразу сказать: в постановке Андрея Приходько носороги — в натуральную величину — появляются раз пять. Они тяжело бродят по сцене и залу, и в зеленоватом приглушенном освещении даже могли бы выглядеть зловеще, если бы не ощущение чудовищной нелепости происходящего. Но, обо всем по порядку.

Сюжет этой пьесы Эжена Ионеско, ставшей классическим образцом абсурдизма, прост, как ее название. Жители провинциального городка начинают массово (а главное — охотно) превращаются в носорогов. Иррациональность ситуации беспокоит только одного персонажа — местного маргинала Беранже (Дмитрий Завадский), который, в конце концов, и остается единственным, кто сумел сохранить человеческий облик. Драма, написанная в 1960 году как рефлексия на опыт тоталитаризма, стала своеобразным портретом эпохи и с ужасающей точностью продемонстрировала, как антигуманность становится нормой.

Постановка Андрея Приходько могла бы состояться, если бы режиссер учел, что текст Ионеско — это метафора. Но, к сожалению, зритель увидит только пресловутое превращение в носорогов. В натуральную величину.

«Носороги» начинаются обнадеживающе. На сцене воссоздана картинка безмятежной повседневной жизни. Под незамысловатую музыку официантка накрывает столы, горожане спешат по своим делам или выпить с утра пораньше. Карикатурное облачко, висящее над разноцветными столиками, символизирует легкую бессмысленность бытия. Монотонность актерской игры кажется нарочитой, но спустя некоторое время становится ясно: ничего другого ждать не стоит.

Большинство сцен в постановке представляют собой невыразительную человеческую возню. Актеры кричат и размахивают руками, спасаясь от невидимых носорогов, крушат мебель, кружат в столбах коричневой пыли, создавая тем самым разве что атмосферу приближающейся катастрофы в духе голливудских фильмов. Намек на смысловую глубину присутствует в эпизоде превращения интеллигента Жана (Владимир Николаенко), но тоже — до какого-то момента. Большой, тяжелый, растрепанный, он валяется на кровати, и в разговоре с Беранже его голос становится похожим на низкий злобный рев. Однако минутой позже скачущий на кровати Жан вызывает навязчивые ассоциации с Халком. Зритель недоумевает, но на всякий случай смеется.

Образ Беранже в постановке редуцирован до усатого шута со странной походкой. Поверить в то, что в этом невзрачном пьянчужке происходит напряженная борьба за право называться человеком, никак не удается. Как и в его любовь к Дези (Виктория Васалатий) — герои выглядят просто картонными фигурками, приставленными друг к другу. Финальная сцена, где Беранже в бреду отчаяния тоже хочет обернуться животным, не вызывает ничего, кроме раздражения.

Критику в спектакле в полной мере выдерживает разве что сценография. Художники воссоздали картинку мещанского уюта — все эти столики-занавесочки, — который эффектно рушится под натиском копыт. В момент смены декораций на сцену опускается занавес, имитирующий газетный лист, на котором среди объявлений о покупке велосипеда и продаже банок, затесалась новость о носорогах. На него проецируются то схематично то бегущие носороги, то увеличенные профили персонажей, ведущих пространные беседы. Почему-то именно перебивки создают сюрреалистичный эффект, которого сильно не достает основному действию.

После «Носорогов» становится несколько обидно — прежде всего, от понимания, насколько актуальна для украинцев эта пьеса сегодня. Ведь Ионеско пишет об орруэловском двоемыслии, полной подмене понятия общечеловеческих ценностей — о том, что мы — спасибо российской пропаганде — можем наблюдать воочию. Возможно, режиссер и вправду брался за «Носорогов», осознавая злободневность текста, но, к сожалению, не смог ее реализовать.


Другие статьи из этого раздела
  • Цнотливий апельсин

    В Українському культурному просторі надміру перебродивший роман Берджеса «Механічний апельсин» отримав своє сценічне вираження в постановці молодого режисера Максима Голенка на сцені Свободного театру. Першоваріант цієї постановки був показаний ще в НАУКМА, в більш адекватній для нього камерній обстановці. Тепер же спектакль є репертуарним у Свободному театрі, і побачити його можна двічі на місяць на Межигірській, 2
  • Семь смертных грехов

    На закрытии 41-ой Венецианской биеннале показали спектакль «Семь смертных грехов», созданный из семи коротких частей, поставленных семью великими мастерами Европейского театра в рамках актерских лабораторий. Задачей фестиваля является не только демонстрировать лучшие спектакли, но также «инвестировать» в будущие театральные поколения. Проведя несколько дней в лабораториях Томаса Остермайера, Жозефа Наджа, Яна Фабра или Ромео Кастелуччи, молодые люди пытались понять принципы работы мастеров. Подобным образом Италия вовлекает мастеров всех стран в учебный театральный процесс, вкладывая в будущее своего театра, расширяя его рамки и возможности.
  • Последнее пристанище европейцев

    В Европе Кристофа Марталера почитают как гения театрального дела и уверены, что его творческий почерк уникален и неподражаем. Его приглашают для постановок во многие театры Европы, а часть его спектаклей — специальные фестивальные проекты, где он всегда желанный гость. Его творчество уже не столько объект для оттачивания острот театральными критиками, сколько предмет серьезных исследований театроведов со всего мира, в частности: Джорджа Баню, Эрики Фишер-Лихте, Девида Рёснера, Ганса-Тиза Леманна — как проявления театра музыкального и театра постдраматического
  • Время маленьких людей. Без хребта

    Влад Троицкий создал прообраз веб-спектакля по пьесе немецкого драматурга Ингрид Лаузунд. Привычного театрального действия в постановке почти нет, актеры сидят на своих рабочих местах, лицо и руки — это их единственные выразительные средства. Пять человек, общаясь друг с другом с помощью камер, изображают современный офис. Здесь каждый сидит в Гугл-токе, межличностное общение прервано, а коммуникация через машины искривлена ложью, двусмысленностью и паранойей. Готовясь войти в дверь к шефу, сотрудники репетируют движения, чтобы лучше выглядеть. А выходят от него просто без лица — вместо него — кусок теста, или с ножом в спине, или с собственной головой под мышкой

Нафаня

Досье

Нафаня: киевский театральный медведь, талисман, живая игрушка
Родители: редакция Teatre
Бесценная мать и друг: Марыся Никитюк
Полный возраст: шесть лет
Хобби: плохой, безвкусный, пошлый театр (в основном – киевский)
Характер: Любвеобилен, простоват, радушен
Любит: Бориса Юхананова, обниматься с актерами, втыкать, хлопать в ладоши на самых неудачных постановках, фотографироваться, жрать шоколадные торты, дрыхнуть в карманах, ездить в маршрутках, маму
Не любит: когда его спрашивают, почему он без штанов, Мальвину, интеллектуалов, Медведева, Жолдака, когда его называют медвед

Пока еще

Не написал ни одного критического материала

Уже

Колесил по туманным и мокрым дорогам Шотландии в поисках города Энбе (не знал, что это Эдинбург)

Терялся в подземке Москвы

Танцевал в Лондоне с пьяными уличными музыкантами

Научился аплодировать стоя на своих бескаркасных плюшевых ногах

Завел мужскую дружбу с известным киевским литературным критиком Юрием Володарским (бесцеремонно хвастается своими связями перед Марысей)

Однажды

Сел в маршрутку №7 и поехал кататься по Киеву

В лесу разделся и утонул в ржавых листьях, воображая, что он герой кинофильма «Красота по-американски»

Стал киевским буддистом

Из одного редакционного диалога

Редактор (строго): чей этот паршивый материал?
Марыся (хитро кивая на Нафаню): его
Редактор Портала (подозрительно): а почему эта сволочь плюшевая опять без штанов?
Марыся (задумчиво): всегда готов к редакторской порке

W00t?